Глава 3. Смерть в Цинцэ

Утро в деревне Цинцэ не принесло Сичэнь долгожданного тепла. Девочка пришла в себя на чужом пороге, чувствуя, как лихорадка огненными иглами прошивает истощённое тело, а каждый вдох отдаётся в груди сухим кашлем. Первым делом её онемевшие пальцы судорожно метнулись к шее, проверяя, на месте ли деревянный амулет. Она облегчённо выдохнула, сжимая подарок брата своими маленькими ручками. Розовая жемчужина, втиснутая в сандаловое дерево, была единственным сокровищем, которым обладала Сичэнь. Лёгкий скрип двери заставляет девочку окончательно прийти в себя. Цзян Мин замер, едва не выронив корзину. На самом пороге, свернувшись в жалкий комок на мокрых досках, лежала пятилетняя девочка. Старик в сером крестьянском одеянии нахмурился, разглядывая израненные пальцы ребёнка. Её спутанные каштановые волосы облепили бледное лицо, а простенькая рубаха, купленная братом на последнюю мору, насквозь пропиталась ночной влагой. Чжоу Хуа, его жена, охнула, прижимая ладони к губам, и тут же опустилась на колени рядом с нежданной гостьей. — Ох, Великий Властелин Камня… — выдохнула Чжоу Хуа, осторожно касаясь горячего лба девочки. — Мин, помоги же! Она совсем горячая. — Не припоминаю этого ребёнка. Откуда она здесь? Эта малышка явно прошла не один десяток ли. — Какая разница, откуда она! — худенькая пожилая женщина уже подхватила Сичэнь под спину, пытаясь приподнять. — Она едва дышит. Нужно немедленно занести её в дом и заварить имбирь. — Подожди, — старик перегородил путь, указывая на север, где за туманом склона Уван скрывались пики Шаолиня. — Брат Исин говорил, что в монастыре ждут послушников. Может, стоит отнести её к монахам? Там её вылечат, научат… — Чему её там научат?! — вскинулась жена, и в её глазах блеснули слёзы. — Разбивать кирпичи голыми руками? Посмотри на неё, Мин! Она кашляет так, будто вот-вот душу богам отдаст. В Шаолине её просто добьют тренировками. Нет, она останется здесь, пока не окрепнет. Если Архонты привели её к нашему порогу, мы не выставим её на мороз. Хуа решительно прижала голову девочки к своему плечу, и Сичэнь инстинктивно прижалась к старушке в поисках тепла. Пара немедленно занесла Сичэнь в дом, и Хуа немедленно тут же переодела девочку в сухую одежду. Старушка укрыла её одеялом и принялась растрать озябшие конечности. Пока жена занималась Сичэнь, Мин подготовил деревянный тазик с тёплой водой, настоянной на горных травах, чтобы вымыть из спутанных каштановых волос песок и морскую соль. Когда Чжоу Хуа попыталась снять деревянный амулет, чтобы лучше обмыть шею ребёнка, Сичэнь даже в полузабытьи вцепилась в него мёртвой хваткой, помня обещание, данное брату. Любая попытка Чжоу Хуа прикоснуться к украшению вызывала у ребёнка тихую панику. Женщина лишь вздохнула и оставила амулет на месте. Сичэнь часто вскидывалась на подушках, закрывая лицо руками и умоляя: «Не надо... Папа, не бей! Я найду, я обязательно найду ракушки... не выгоняй нас на холод... Брат, где ты? Не оставляй меня одну…». Чжоу Хуа приходилось часами сидеть рядом, обтирая лоб девочки прохладной водой и шепча, что никто не будет её бить и здесь ей больше не нужно прятаться. Даже когда её мучили приступы кашля и кошмары, девочка старалась не плакать вслух. Она привыкла, что её голос лишь раздражает взрослых. Когда наконец Сичэнь проснулась, ей дали жидкую рисовую кашу с имбирём, чтобы унять кашель и согреть изнутри. — Кушай, милая, — ласково проговорила женщина. — Тебе нужны силы. Как тебя зовут? — Сичэнь, — едва слышно прошептала она. — Красивое имя. А где твои родители, Сичэнь? Как ты оказалась одна в горах? — Папа... папа злой. Он пил горькую воду и кричал громко-громко. А мама ко мне ночью приходила. Во сне, вот так, — девочка показывает руками, как мама её обнимала. — Брат говорит, мне надо в Шаолинь. Туда, в большой храм. Там меня научат драться! И я стану сильная-пресильная. Пожалуйста, отведите меня в храм. Я больше не хочу, чтобы нас обижали. — До Шаолиня идти по крутым склонам ещё полдня, — Цзян Мин тяжело вздохнул и опёрся на бамбуковый посох. — С твоим кашлем ты и до первого поворота не дойдёшь. Едва упадёшь, и злые хиличурлы тебя съедят. А монахи не берут тех, кто даже на ногах стоять не может. Ложись-ка обратно, горе ты моё. — Я могу! — вскрикнула Сичэнь, и тут же зашлась в сухом кашле, прижимая ладонь к груди, — Брат сказал, я справлюсь. Он ушёл с дядями в красных масках. Но он придёт, честно. Принесёт много-много моры и купит нам большой дом! Мне надо быть сильной. А то брат придет, а я плачу. Он расстроится. Цзян Мин, чистивший овощи у стола, тяжело уронил нож на доску. Чжоу Хуа, поправлявшая занавески, обменялась с мужем тревожным взглядом, а затем подошла к девочке и присела рядом. — Фатуи, значит… — пробормотал Мин. — Глупый мальчишка! Ушёл туда, откуда прежними не возвращаются. Эти люди никогда не дают мору просто так. За каждую монету они заберут кусок твоей души, помяни моё слово. — Что такое Фатуи? — Тише, Мин, не пугай её! — шипит она на мужа, а затем обращается к девочке, смягчая тон. Она твёрдо решает, что Сичэнь никогда не должна покинуть пределы деревни. Хуа инстинктивно притягивает Сичэнь к себе, закрывая ей уши ладонями, будто одно лишь название фракции, произнесённое вслух, может осквернить ребёнка. Её глаза полны ужаса и жалости. — Фатуи злые, они братика забрали. Я не стану плохой, как они. — Никто никого не забрал. Твой брат хотел, чтобы ты была в безопасности, пока он работает, — тихонько пропела Хуа, накрывая дрожащую ладонь девочки своей сухой, тёплой рукой. — А сейчас твоя безопасность здесь, с нами. Поживёшь пока в нашем доме, наберёшься сил. Вот поправишься, окрепнешь, тогда и о храме поговорим. Хорошо, милая? Сичэнь кивнула, но ничего ничего не ответила. Она снова крепко сжала амулет с жемчужиной. Она не верила им. В её мире взрослые никогда не давали еду и тепло просто так. За всё приходилось платить. И если её не пускают в храм сейчас, значит, она должна найти способ уйти сама. Девочка сидела на краю кровати, баюкая в ладонях чашку с остатками тёплого отвара. Взгляд её был прикован к двери, словно она ждала, что та распахнётся в любую секунду. Что брат передумал и вот-вот вернётся за ней. — Тётушка Хуа… — тихо позвала девочка. — А как брат узнает, в каком доме меня искать? Здесь так много домов. — Он умный мальчик, Сичэнь. Если он захочет, он найдёт дорогу, — уклончиво ответила женщина, стараясь не смотреть ребёнку в глаза. — Он правда придёт за мной? Он обещал! — Слушай меня, малявка, — грубовато перебил Мин, игнорируя предостерегающий взгляд жены. — Те, кто уходит с Фатуи, не возвращаются за маленькими девочками. У них теперь другие дела. Им нужны солдаты. Твой брат выбрал свой путь, и этот путь полон холода и крови. И набрался же я хлопот на свою старую голову! Из-за твоего непутёвого братца теперь суп на троих варить. Пей давай, пока отвар не остыл, зря я, что ли, по скалам ползал? — Мин, замолчи! — вскрикнула Хуа. — Нет, пусть знает! — старик тяжело поднялся с лавки, с глухим стуком опустив ладонь на стол и указывая на темнеющее окно. — Если он оставил тебя тут, значит, решил уйти с Фатуи. Забудь про него, Сичэнь. Твой брат... он теперь служит ихней Царице. Тебе нужно учиться жить так, будто его больше нет. Поняла меня? — Мин, замолчи, Моракса ради! Мала она ещё такие речи слушать! — А для правды возраста нет! Лучше пусть сейчас поплачет, чем потом всю жизнь у ворот храма прождёт того, кто стал чудовищем. Фатуи назад людей не отдают, ты это не хуже меня знаешь, старая. —  Я не боюсь их, — Сичэнь вскочила с кровати. — Я стану самая стану сильная-пресильная! И спасу братика. Я приду к этим злым Фатуям и всех побью! И верну брата домой. Пожилая пара приняла Сичэнь в свою семью как родную дочь. Долгие месяцы кашель никак не проходил. Чжоу Хуа месяцами поила её отварами из стеклянных колокольчиков и горного имбиря. Чтобы хоть как-то убавить горечь, старушка добавляла в лекарство мёд и ягоды. Напиток приятно обжигал горло. Морская вода и острые края ракушек иссекли кожу до крови. Чжоу Хуа втирала в её огрубевшие ладони ароматные цветочные масла. Терпеливо, день за днём, пока кожа снова не стала мягкой нежной. Следующие два года Сичэнь прожила в тепле и заботе. Она научилась помогать по хозяйству, различать сорта чая, собирать целебные травы и сушить их под стрехой. Стареющий Цзян Мин начал потихоньку показывать ей, как ухаживать за землёй. Он явно планировал оставить дом ей. Больше Сичэнь не одевалась в обноски с чужого плеча. Чжоу Хуа сама шила ей платья из добротной хлопковой ткани нежно-голубых и глубоких синих оттенков, прямо как её глаза. Теперь ей не нужно было прятать еду под подушку. Добрая Хуа всегда оставляла на столе свежие паровые булочки маньтоу или фрукты, приучая девочку к тому, что завтрашний день не принесёт голода. Цзян Мин же, несмотря на свою ворчливость, никогда не поднимал на неё руку. Для Сичэнь, привыкшей к ругани и побоям пьяного отца, его резкие интонации поначалу были пугающими, но со временем она научилась не вздрагивать от каждого резкого звука. В редкие минуты одиночества Сичэнь тренировалась с самодельным бамбуковым посохом. Пыталась повторять движения, которые видела у проходящих мимо миллелитов. Кое-что всплывало в памяти из старых рассказов брата. Когда Цзян Мин видел, как она пыталась поднять тяжёлые камни или тренироваться с бамбуковой палкой, он забирал их у неё со словами, что девочка не должна заниматься мужскими делами. О брате дома больше не говорили. Стоило Сичэнь спросить, нет ли вестей из Гавани Ли Юэ, как старик сразу хмурился. Бросал коротко, как отрубал. Каждое такое слово падало в душу раскалённым углем. За два года эта глухая обида переросла в настоящую, тлеющую ярость. — Твой брат мёртв для нас. Смирись, Сичэнь. — Вы всё врете, вы его не знаете! Брат ушёл, чтобы стать богатым и сильным, вот! Он мне сам обещал. Вот он вернётся, и у нас будет большой-пребольшой дом и много красивой одежды. Из настоящего мягкого шёлка, как у богатых! — Героем, значит, захотел стать? — Цзян Мин едко цыкнул языком. — Знаем мы эту романтику. Наслушаются сказок про Царицу и подвиги Предвестников, а потом... Тьфу! Сами идут в капкан. Внушили дураку, что глаз порчи сделает его богом, а он и уши развесил. — Ты не судья, Мин, чтобы выносить приговоры! — Вскрикнула Хуа — Мальчик ушёл, потому что хотел спасти сестру. Разве это делает его чудовищем? Не слушай его, милая. Возможно, он сейчас за тридевять земель, но он помнит про свою сестру. Не зря ведь жемчужину оставил. Он обязательно найдёт тебя. Чем больше любви ей дарила Чжоу Хуа, тем сильнее Сичэнь чувствовала вину перед братом. Ей казалось, что если она полюбит этот дом, то окончательно продаст память о брате за миску тёплого риса. Любящая семья, кажется, не спешила отпускать Сичэнь в Шаолинь. Прагматичный Мин считал, что семилетний ребёнок не сможет в одиночку преодолеть горные склоны, а Хуа видела, сколько боли уже перенесла девочка. Смерть матери в раннем возрасте, пьющий отец, расставание с братом. Видя, как она хрупка и слаба здоровьем, она всегда оберегала её от тяжёлого физического труда. Она просто не выдержит суровые шаолиньские тренировки. Женщина считала, что Сичэнь нужно домашнее тепло и материнская любовь, а не разбивание досок голыми руками. Пара уже видела в ней свою родную дочь, и отпустить её в Шаолинь — значит снова остаться одним. Ранним майским утром, когда приёмные родители Сичэнь ещё не проснулись, она собрала котомку и покинула дом, ставший ей почти родным, но так и не исцеливший от тоски по брату. «Тётушка Хуа очень добрая. Она пекла мне маньтоу, шила красивые платья и вплетала в косы красивые ленточки. А дядюшка Мин сильный, он высоко лез на скалы за стеклянными колокольчиками. Меня с собой никогда не брал, ругался. Только он зря говорит, что брат плохой. Он не чудовище! Он меня от папы защищал, когда папа напивался этой вонючей воды и кричал. Последнюю лепёшку мне отдавал! И жемчужину эту подарил. Я тру пальчиком деревяшку с иероглифами и вспоминаю о нём. Это всё, что у меня осталось от братика. Если я останусь тут, я буду просто девочкой, которую все бросили. Тётушка и дядюшка боятся сильных. А я боюсь быть слабой! Когда ты слабый, тебя бьёт пьяный папа. Когда ты слабый, у тебя забирают брата. Я не хочу, чтобы меня просто жалели. Я сама хочу всех спасать! В Шаолине будет больно? Ну и пусть. Пускай будет больно, зато меня больше никто пальцем не тронет. Простите меня, тётушка Хуа. Вы хотели, чтобы я была вам как дочка, но мне нужно учиться драться. Я вас никогда не забуду и обязательно приеду в гости.» Путь лежал к подножию склона Уван, на вершине которого виднелись далёкие стены Шаолиня, в лучах утреннего солнца вспыхивающие алым точно спелый заоблачный перчик. Чистая лазурь неба дышала рассветной прохладой, а покрытая росой трава приятно холодила пальцы. В густой листве неугомонно стрекотали цикады, а откуда-то издалека доносился глухой ропот горной реки. Вскоре та самая река преградила путь. Сичэнь остановилась, отчаянно ища мост или хотя бы мелководье, чтобы перейти на ту сторону. «Должно быть, они уже проснулись. Ищут меня», — тревожно проносилось в голове. Но страх забыть брата, больше никогда не увидеть его, ослепил Сичэнь. Девочка решительно шагнула в кристально прозрачную, обманчиво спокойную воду, но сильное течение мгновенно сбило её с ног. Ледяная вода сомкнулась над её головой. Сичэнь отчаянно пыталась вынырнуть, но её нога зацепилась за что-то склизкое и липкое. Намокшая одежда казалась стальной бронёй и тяжёлым камнем тянула её ко дну. Дыхание перехватило, тело сковала паника, бурный поток начал уносить её жизнь всё глубже и глубже. Сичэнь бьётся руками о поверхность, всплывает, кричит, но никто не слышит. Силы иссякают, воздух в лёгких болезненно рвётся наружу. Грудь раздирала мучительная боль. Каждое новое усилие отнимает частичку реальности. Холодная горная река насмешливо удерживала девочку в своих объятиях. В одну секунду перед ней пронеслось почти забытое лицо мамы, тепло рук брата и запах свежих рисовых булочек тётушки Хуа. «Холодно!.. Больно… Нет, нет, отпусти! Мамочка, мамочка, помоги! Где верх? Где воздух? Мама! Братик, помоги, мне страшно! Братик… я не могу дышать! Пожалуйста, я не хочу умирать! Я же обещала... обещала быть сильной… Брат, спаси меня! Тётушка Хуа… Дядюшка Мин… я засыпаю? Больно… Темно. Брат, я не спасу тебя… прости. Нет, нельзя! Шаолинь… Брат ждёт!» Сквозь тяжёлую толщу воды Сичэнь увидела, как к ней стремительно приближается огромное светящееся существо, похожее то ли на причудливую рыбу, то ли на прозрачную синюю птицу. Холод отступил, родной горный поток вдруг перестал казаться врагом. Чужие, но ласковые руки из чистой воды подхватили обмякшее тело девочки. Между ними, прямо в воде, вспыхнул яркий лазурный свет, и прежде, чем Сичэнь успела оказаться на поверхности, её маленькая ладошка поймала опускающийся на дно стеклянный амулет, светящийся синевой изнутри.