1. Моя дорогая Гермиона

      Возрождение Тёмного Лорда — пусть и давно предчувствуемое — разом лишило волшебный мир покоя. Но кто мог рассказать, что же произошло на самом деле? Лишь немногие были свидетелями той тёмной церемонии, разыгравшейся в финале Турнира Трёх Волшебников, — и даже они с трудом верили в случившееся. Понимание того, что безопасность всего волшебного мира под угрозой, не давалось сразу: оно просачивалось медленно, вместе с тревогой, от которой уже не получалось избавиться.       В последующие годы опасения находили всё новые подтверждения: волшебники и магглы исчезали один за другим, и никто не брался объяснить куда. Родители Гермионы оказались среди пропавших. Было ли это местью за принадлежность их дочери к волшебному миру — или они просто попали под случайно брошенное заклятие тёмной магии? Ответа не было. Так, в преддверии семнадцатилетия, Грейнджер осталась одна.       Единственным, что нашлось в семейном сейфе, оказались конверт и небольшая сумма денег. На конверте рукой матери или отца было выведено: «Открыть в день восемнадцатилетия». В иных обстоятельствах Гермиона, пожалуй, послушалась бы. Но сейчас это предупреждение казалось ей странным и почти жестоким — зачем ждать еще год до дня рождения, когда рядом не осталось никого? Немного поколебавшись, она всё же вскрыла конверт.       "Моя дорогая Гермиона!       Вот и наступил день твоего восемнадцатилетия. Я до сих пор помню тот вечер, когда ты появилась на свет — вошла в нашу жизнь так неожиданно, что мы растерялись. Да, мы были потрясены. Но не потому, что не хотели тебя — совсем напротив. Просто судьба распорядилась иначе: я не могла выносить ребёнка, и эта боль жила во мне долгие годы. Ты, наверное, удивляешься: зачем я рассказываю тебе всё это сейчас, когда мы вместе и счастливы? Но я хочу, чтобы ты знала правду. Я не твоя настоящая мать — так же, как и папа не твой настоящий отец.       Ты появилась тёплым летним вечером, когда тебе было всего несколько недель от роду. Такая крошечная, такая доверчивая в своих пелёнках. Стоило мне взглянуть на тебя — и я всё поняла. Поняла, кому должна быть благодарна за этот дар. Твои большие глаза были точь-в-точь её глаза — глаза твоей настоящей матери.       Я очень хорошо знала её. Мы провели вместе большую часть детства — мои родители приютили её, когда ей было всего пять лет, и с тех пор она стала мне настоящей младшей сестрой. Я искренне любила её.       В одиннадцать лет она получила письмо из Хогвартса и уехала — навсегда став частью волшебного мира. Домой возвращалась лишь на лето. Примерно в то же время, когда она начала постигать основы волшебства, я поступила на стоматологический факультет. Наши жизни разошлись, и о её школьных годах я не знала почти ничего: что делает, что изучает, с кем дружит — она не рассказывала. Но каждый раз, когда мы виделись, выглядела такой счастливой, что я не решалась расспрашивать.       Время шло. Ничего не менялось — до того дня, когда она просто исчезла. Семь лет от неё не было ни слова, ни весточки. А потом на пороге нашего дома появилась ты.       Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить её за то доверие, которое она мне оказала. Позволить кому-то вырастить своего ребёнка — это не просто поступок. Это акт веры. Я не знаю, что вынудило её оставить тебя со мной, и не знаю даже, жива ли она сейчас. Всё, что у меня осталось — это воспоминания и имя: Эдина Аделаида. Так её звали, пока она жила с нами. В Хогвартсе она наверняка была записана под другим именем, но Эдина никогда его не упоминала — и здесь я, к сожалению, ничем не могу тебе помочь. Того, что я могу тебе дать, может оказаться недостаточно для поисков — если ты вдруг захочешь её найти. Но знай: что бы ты ни решила, отец и я будем рядом.       Догадываюсь, как ты сейчас растеряна. Пусть весь мир перевернулся с ног на голову — одно в нём осталось неизменным: любовь тех, кто растил тебя все эти восемнадцать лет. Целую тебя, моя девочка. Мередит Тиккер Грейнджер P.S. Прикладываю к письму единственную сохранившуюся фотографию Эдины. Мы были тогда совсем молоды — но ты сама увидишь, как сильно на неё похожа".       Гермиона вытащила из конверта старую глянцевую фотографию. На ней были две девочки: одна лет пятнадцати, другая — совсем маленькая, лет семи, не больше. Старшая держала младшую за руку. Гермиона и без подписи догадалась, кто есть кто, — и всё же перевернула снимок. На обороте чьим-то округлым почерком было выведено: «Мерри и Эдина, Довиль, август 1970».       Для Гермионы всё встало на свои места — и одновременно рассыпалось.       Да, её родители были мертвы. Но этим письмом они подарили ей кое-что, чего она не ожидала: надежду. Не просто надежду пережить горе — а надежду на что-то большее, на тайну, которую ещё можно распутать. Теперь она была одна, и полагаться могла только на себя. Но впервые одиночество ощущалось не как тупик, а как отправная точка. В ту ночь Гермиона приняла решение. Расследование — чего бы оно ни стоило, даже в ущерб учёбе. Впервые в жизни всепоглощающая тяга к знаниям уступила место другому — такому же всепоглощающему, но совсем иному чувству. Тоске. Она страдала. И именно сейчас, в этой пустоте, впервые по-настоящему поняла Гарри — не умом, а всем существом. Поняла, что значит потерять тех, кто всегда был рядом. Тех, за кем она чувствовала себя защищённой — как за каменной стеной, которой больше нет.       Весь год Гермиона пропадала в библиотеке. Она искала — методично, упрямо, как умела только она, — но каждый найденный след обрывался прежде, чем успевал привести хоть куда-нибудь. Тайна не давалась. Труднее всего было молчать. Не рассказывать даже Гарри и Рону — тем, кому она доверяла больше всех на свете. Но Гермиона твёрдо решила: никаких признаний до тех пор, пока она сама не разгадает загадку своего рождения. Это была её тайна. И только её.       Время шло, а результата не было. Библиотека Хогвартса была изучена вдоль и поперёк — и молчала. Но Гермиона не сдавалась. У неё был план. Если на седьмом курсе она получит пост старосты школы, откроется доступ к архивам Хогвартса — а значит, и к записям тридцатилетней давности. Где-то там, среди пожелтевших страниц, должно было найтись имя. Имя её настоящей матери. Она была в этом уверена.