Гром над Тэнсюкаку

Над Инадзумой вечный гром и тень, В Тэнсюкаку застыл безмолвный миг. Там, где кончается обычный день, Рождается её величья лик. Глаза сверкают вспышкой синих гроз, В руках – Мусо-но Хитотати сталь. Она не видит человечьих слез, Её взор устремлен в слепую даль. Ведь «Вечность» – это штиль и тишина, Где нет потерь, где время не течет. Пусть в медитации сокрыта глубина, Марионетка свой ведет отсчет. Но под броней, изломанной тоской, Стучит не сердце – искр живой каскад. Она купила этот призрачный покой Ценой невосполнимых всем утрат. Там, в Наруками, вишня отцвела, Когда закат над миром стал багров. Макото в бездну за собой ушла, Не вымолвив прощальных тихих слов. Померкла Сайгу, скрылся лисий след, Друзья ушли в туман седых веков. И Эи дала незыблемый обет: Избавить мир от времени оков. «Смерть – это эрозия», — шептал холодный блеск, И разум скрылся в Царстве Эвтюмии. Оставив плоть, отринув шторма плеск, Она застыла в грозовом безумии. Макото верила: мгновение – и есть душа, В нём ценность жизни, блеск и красота. Но Эи строит крепость, не спеша, Где правит лишь порядок и черта. Священная Сакура корни сплела Сквозь время, пространство и пепел обид. Пусть истина сестрёнки в ней росла, Но Эи – щит, что Вечность сохранит. Указ о Громовой Охоте — как закон, Глаза Бога гаснут, словно в небе сны. Всё, что изменчиво – изгнать из этих зон, Чтобы не знать дыхания войны. Но в медитации, среди пустых равнин, Где Мусо Иссин – единственный маяк, Она не властна над течением один – Лишь тень сестры развеет этот мрак. Две стороны клинка, два взгляда на рассвет, В одной – порыв, в другой – гранитный плен. Но в Инадзуме ярче бога нет, Кто б уберёг народ от перемен. Сакура опадает, как мечты, Но Наруками – выше суеты. Вспыхнет печать, развеяв полумрак: Лишь Вечность – истина, а всё иное — прах.