Платформа 9¾.

Лондонское утро выдалось серым и влажным. Моросил мелкий сентябрьский дождь — не тот, что барабанит по крышам и заставляет кутаться в мантии, а противный, липкий, висящий в воздухе водяной пылью. Аврора Мейфилд стояла у окна своей спальни в фамильном особняке и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя извилистые дорожки. — Ты опять не спала, — раздался голос за спиной. Девушка обернулась. В дверях стояла Адриана Мейфилд — высокая, статная женщина с такими же тёмными волосами, как у дочери, убранными в низкий пучок. В руках она держала чашку с дымящимся чаем. — Спала, — соврала Аврора. — Врёшь, — Адриана вошла и поставила чашку на подоконник рядом с дочерью. — У тебя круги под глазами, и ты стояла тут, как привидение, когда я заглянула в три ночи. Аврора взяла чашку, вдохнула пар. Бергамот. Мама всегда заваривала бергамот, когда знала, что дочь не в своей тарелке. — Просто думала, — сказала она, глядя в чашку. — О чём? О пятом курсе? О СОВ? — Обо всём, — Аврора пожала плечами. — О том, что всё меняется и этот год будет другим. Адриана помолчала, разглядывая профиль дочери. Аврора пошла в неё — те же тёмные волосы, та же бледная, почти фарфоровая кожа, те же острые скулы, но глаза — отцовские. Серые, с зеленоватым отливом у зрачка. Томас Мейфилд до сих пор смотрел на жену этими глазами, когда думал, что никто не видит. — Всё всегда меняется, милая, — сказала Адриана мягко. — Но ты справишься. Ты Мейфилд. Мы всегда справляемся. Аврора улыбнулась — чуть-чуть, уголком губ. — Папа уже внизу? — Твой папа, — Адриана закатила глаза, но с теплотой, — с шести утра проверяет, не забыли ли мы твой чемодан. Он его три раза перекладывал, я думаю, он просто не хочет тебя отпускать. — Я знаю. Аврора допила чай и поставила чашку. Подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрела невысокая — всего пять футов и три дюйма — худощавая девушка с копной тёмных, почти чёрных волос, которые вились у висков и падали на плечи тяжёлыми волнами. Бледная кожа казалась ещё бледнее в сером утреннем свете. Тонкие черты, острые ключицы, длинная шея. Красивая — это признавали даже те, кто её недолюбливал. Аврора Мейфилд была красива той редкой, аристократической красотой, которая не бросается в глаза крикливо, но заставляет оборачиваться. Она провела пальцами под глазами — да, круги, ведь она действительно не спала. Думала о пятом курсе, о СОВ, о том, что в этом году всё будет иначе. Она чувствовала это кожей. — Идём, — сказала она, отворачиваясь от зеркала. — Папа там, наверное, уже чемодан заново укладывает. Томас Мейфилд действительно стоял в холле, склонившись над раскрытым чемоданом дочери, и задумчиво вертел в руках флакон с зельем от простуды. — Я положил ещё один, — сказал он, не оборачиваясь. — В боковой карман, на всякий случай. — Пап, у меня уже три. — Четыре — надёжнее, — он наконец выпрямился и повернулся к дочери. Томас Мейфилд был высок, широк в плечах, с такими же серыми глазами, как у Авроры, только в уголках уже залегли морщинки. Он смотрел на дочь и улыбался, но улыбка выходила грустной. — Ты выросла, Рори. — Я выросла за лето? — она усмехнулась. — Ты вырастаешь каждую минуту, когда я не смотрю, — он шагнул к ней, взял за плечи и поцеловал в макушку. — Береги себя, ладно? Пиши. Хотя бы раз в неделю. Я знаю, ты занята, но... — Я буду писать, пап, — она обняла его — крепко, уткнувшись лицом в его грудь. От него пахло сандалом и старым пергаментом, как всегда. — Я люблю тебя. — И я тебя, Рори. Больше всех Малфоев вместе взятых. Аврора фыркнула в его мантию. — Малфоев не любят, пап. Их уважают или боятся. — Вот именно, — он отстранился и подмигнул. — А я тебя люблю, чувствуешь разницу? Адриана появилась в дверях с дорожным плащом дочери. — Хватит обниматься, Томас. Мы опоздаем на поезд. Аврора, надень плащ, там сыро. Через десять минут они уже стояли перед камином. Зелёное пламя взметнулось, когда Томас бросил летучий порох. — Кингс-Кросс! — произнесла Аврора чётко и шагнула в огонь. Платформа 9¾ гудела, как улей. Паровоз «Хогвартс-экспресс» уже стоял у перрона, выпуская клубы белого пара, которые смешивались с утренним туманом. Вокруг кипела жизнь: родители обнимали детей, совы ухали в клетках, кошки шипели на собак, первокурсники жались к старшим, а старшие делали вид, что им всё равно. Аврора вышла из прохода между платформами и сразу вдохнула этот запах — уголь, магический пар, мокрый камень и что-то ещё, неуловимое, что бывает только здесь. Запах Хогвартса. Запах дома. Родители появились следом. Томас нёс чемодан дочери, Адриана — клетку с её совой, Морой. — Я буду скучать, — сказала Адриана, поправляя воротник дочернего плаща. — Пиши и прошу, ешь нормально, не как в прошлом году. Ты вернулась — кожа да кости. — Мам... — Я серьёзно. Суп, каждый день. Обещай мне! — Обещаю, — Аврора вздохнула, но глаза улыбались. Томас поставил чемодан и обнял дочь — последний раз, крепко-крепко. — Береги себя, Рори. И помни: ты Мейфилд. А Мейфилды не прогибаются. — И не ломаются, — закончила она семейный девиз. — Я помню, пап. Она чмокнула отца в щёку, обняла мать, взяла клетку с Морой и пошла к поезду. У ступенек вагона обернулась, родители стояли рядом, держась за руки. Томас что-то сказал, Адриана улыбнулась и кивнула. Аврора махнула им и шагнула в вагон. Внутри было шумно и тесно. Аврора протискивалась по коридору, заглядывая в купе. Где-то впереди слышался громкий смех — кажется, гриффиндорцы уже начали праздновать встречу. Она прошла мимо купе, где близнецы Уизли что-то втюхивали первокурснику, и ускорила шаг. — Мейфилд! Она обернулась. Из купе слева высунулась Пэнси Паркинсон — курносая, с вечной хитринкой в глазах. — Иди сюда, мы тут! Забини уже занял лучшее место, конечно. Аврора улыбнулась и зашла в купе. Блейз Забини действительно развалился на сиденье у окна, закинув ноги на противоположное, при виде Авроры он лениво приподнял руку в приветствии. — Мейфилд. Выжила после лета в фамильном гнезде? — Выжила, — она села рядом с Пэнси, поставила клетку с Морой на колени. — А ты? Как твоя мать? Седьмой муж уже? Блейз хмыкнул. — Восьмой. Но этот, кажется, задержится. У него поместье в Тоскане. — Ты говорил так про предыдущих трёх, — заметила Пэнси, доставая из сумки пакет с шоколадными лягушками. — Предыдущие три были идиотами. Этот — просто скучный, для моей матери скучный — это почти комплимент. Аврора рассмеялась. С Пэнси и Блейзом было легко, те понимали друг друга без лишних слов — дети старых чистокровных семей, выросшие с пониманием, что мир ждёт от них определённых вещей. Но, в отличие от многих, они не спешили этот мир радовать. — Кого ты ищешь? — спросила Пэнси, заметив, что Аврора смотрит в окно на платформу. — Никого, — ответила она слишком быстро. Блейз переглянулся с Пэнси. — Малфой ещё не пришёл, если ты об этом. — Я не о нём, — Аврора перевела взгляд на подругу. — Просто смотрю. — Ну-ну, — Пэнси хрустнула лягушкой. — Кстати о Малфое, ты слышала, что его отец опять что-то мутит в Министерстве? — Я не слежу за Люциусом Малфоем. — А за его сыном? Аврора взяла лягушку из пакета Пэнси и демонстративно откусила голову. — Тоже нет. Блейз тихо рассмеялся. — Вы двое. Каждый год одно и то же. Колкости, взгляды, «я тебя не замечаю». Утомительно. — Мы не... — начала Аврора, но дверь купе с грохотом отъехала. На пороге стояла Полумна Лавгуд. Радикулиты на её голове сегодня были особенно... впечатляющими. — Здравствуйте, — сказала она своим обычным мечтательным голосом. — Я ищу купе, где нет мозгошмыгов, а у вас, кажется, чисто. Пэнси открыла рот, чтобы съязвить, но Аврора её опередила. — Привет, Полумна. Садись, у нас есть место. Блейз молча подвинулся, освобождая край. Полумна просияла и села, аккуратно поставив на колени сумку, из которой торчал какой-то странный корень. — Это отпугивает докси, — пояснила она, заметив взгляд Пэнси. — Им не нравится запах. — А нам? — пробормотала Пэнси. — Вам понравится, когда привыкнете. Аврора улыбнулась. С Полумной они подружились как-то сами собой — может, потому что Аврора никогда не смеялась над ней, а может, потому что Полумна видела людей насквозь и всё равно относилась к ним хорошо. Редкое качество. — Как лето? — спросила Аврора. — Папа и я искали морщерогих кизляков в Швеции. Не нашли, но видели очень красивый закат и тролля. — Тролля? — Блейз приподнял бровь. — Он был далеко. И спал. Поезд дёрнулся и начал медленно отходить от платформы. За окном поплыли серые лондонские здания, потом пригороды, потом зелёные холмы. Мейфилд смотрела на проплывающий пейзаж и чувствовала, как отпускает напряжение, копившееся всё утро. Она была дома. Около полудня дверь купе снова открылась. На этот раз без стука. Драко Малфой стоял в проходе, опираясь плечом о косяк. За его спиной маячили неизменные Крэбб и Гойл — два широких силуэта, загораживающих свет. — Паркинсон. Забини, — он кивнул им, потом перевёл взгляд на Аврору. — Мейфилд. — Малфой, — ответила она ровно. Он не сводил с неё глаз. Серые, холодные, с вечной искрой превосходства, та смотрела в ответ, не отводя. Так у них было всегда — маленькая дуэль взглядов, которую никто, кроме них, кажется, не замечал. — Ты заняла моё место, — сказал он наконец. — Здесь нет твоего места. Это купе Пэнси. — Это купе Слизерина, — он шагнул внутрь. Крэбб и Гойл остались в коридоре. — А ты сидишь там, где обычно сижу я. — Какая трагедия, — Аврора демонстративно откинулась на спинку. — Будешь стоять? Пэнси фыркнула, Забини сделал вид, что увлечён пейзажем за окном. Полумна с интересом переводила взгляд с одного на другого. Драко прищурился. Потом — неожиданно — уголок его губ дрогнул. — У тебя крошка на щеке, Мейфилд, от шоколадной лягушки. Очень по-аристократически. Аврора машинально коснулась щеки — и правда, крошка. Чёрт. — Спасибо за заботу, Малфой. Твоя наблюдательность поражает. Осталось только научиться применять её к чему-то полезному. — Я применяю. Например, замечаю, когда кто-то занимает моё место. — Здесь нет таблички «Малфой». Если хочешь, могу нацарапать. У тебя есть перо? А, точно, ты же не пишешь эссе сам. Паркинсон прыснула. Блейз кашлянул, маскируя смех. Драко посмотрел на Аврору долгим взглядом, в котором смешались раздражение и что-то ещё — что-то, чему она не могла подобрать названия. — Оставлю вас наслаждаться обществом Лавгуд, — сказал он наконец. — У неё, кажется, в волосах завелась новая форма жизни. — Это радикулиты, — спокойно пояснила Полумна. — Они защищают от мозгошмыгов, тебе бы тоже не помешали, Драко. У тебя вокруг головы слишком много шмыгов. Драко замер, открыл рот и поспешно закрыл, после чего резко развернулся и вышел, чуть не врезавшись в Крэбба. Дверь захлопнулась. В купе повисла тишина. А потом Пэнси расхохоталась — громко, на весь вагон. — Лавгуд, — выдохнула она сквозь смех, — ты только что уделала Малфоя. Я тебя обожаю. Полумна улыбнулась своей мечтательной улыбкой. — Я просто сказала правду. У него правда много шмыгов. Аврора смеялась вместе с Пэнси. Но краем глаза смотрела в окно, где за стеклом проплывали зелёные холмы, и думала о том, что Драко Малфой сегодня посмотрел на неё дольше обычного. И что она заметила это. И что ей, наверное, не стоило бы это замечать. Остаток пути прошёл спокойно. Они ели лягушки, болтали о лете, строили догадки о новом преподавателе Защиты от Тёмных искусств (Блейз ставил на очередного шарлатана, Пэнси — на вампира, Полумна — на замаскированного гриндилоу). Когда за окнами сгустились сумерки, поезд замедлил ход. — Хогвартс, — выдохнула Аврора, прижимаясь лбом к стеклу. Замок вырастал на горизонте — огромный, тёмный, усыпанный огнями. Как всегда. И как всегда, у Авроры перехватило дыхание, слизеринка видела его пятый раз в жизни, но каждый раз — как в первый. Студенты высыпали на платформу Хогсмида. Вечерний воздух был холодным и влажным, пахло озером и лесом. Аврора поёжилась, кутаясь в плащ. — Первокурсники — к Хагриду! — раздался знакомый голос. — Остальные — к каретам! Аврора, Пэнси и Блейз направились к экипажам. Полумна отделилась — она увидела Джинни Уизли и помахала ей. — Увидимся в замке! — крикнула она. У карет Аврора снова столкнулась с Драко. Он стоял у крайнего экипажа, запряжённого фестралом — хотя видеть их могли не все. Аврора видела, та всегда видела фестралов. Бабушка умерла, когда ей было семь. — Садись, Мейфилд, — сказал он, открывая дверцу. — Пока ты будешь стоять и мёрзнуть, мы опоздаем на пир. Она хотела съязвить в ответ, но ветер ударил в лицо ледяным порывом, и она просто кивнула и села внутрь. Драко сел напротив. Пэнси и Блейз устроились в соседней карете — то ли случайно, то ли намеренно оставив их вдвоём. Карета тронулась. Внутри было темно, только свет луны пробивался сквозь запотевшее окно. Драко сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на Аврору. — Что? — не выдержала она. — Ничего. Думаю. — О чём? О том, как бы ещё съязвить? Он хмыкнул. — О том, что ты видишь фестралов. Я заметил. Ты посмотрела прямо на них. Аврора отвернулась к окну. — И что с того? — Ничего, — он помолчал. — Просто... я тоже их вижу. Она повернулась, Малфой смотрел в окно, на тёмный лес. Лунный свет падал на его лицо, делая черты резче, старше, на секунду он перестал быть Драко Малфоем, наследником, сыном своего отца. Просто парень, который видел смерть и не забыл. — Кого? — спросила она тихо. — Деда. Абраксаса. Я был маленький, тот умер в поместье и я.. все это видел. Аврора не знала, что сказать, они никогда так не говорили — без колкостей, без защиты. Темноволосая смотрела на него, а он смотрел в окно, и между ними висела странная, хрупкая тишина. — Бабушку, — сказала она наконец. — Мне было семь, она учила меня играть на пианино, а потом... её не стало. Драко повернулся. Его глаза в полумраке казались почти чёрными. — Поэтому ты видишь их. — Да. Карета качнулась на повороте. Их колени соприкоснулись, но никто не отодвинулся. — Мейфилд, — сказал он после долгой паузы. — Что? — У тебя всё ещё крошка на щеке. Она машинально подняла руку, но он уже потянулся и сам смахнул крошку кончиками пальцев. Легко, почти невесомо. Его пальцы задержались на её скуле на долю секунды дольше, чем нужно. — Вот, — сказал он и отдёрнул руку. — Теперь чисто. Аврора сглотнула. — Спасибо. Карета остановилась. Дверца распахнулась, впуская холодный воздух и свет факелов. Драко вышел первым и, не оборачиваясь, пошёл к замку. Аврора смотрела ему вслед и чувствовала, как горит щека в том месте, где он коснулся. — Идёшь? — Пэнси возникла рядом. — О, Мерлин, у тебя такое лицо. Что случилось? — Ничего, — Аврора тряхнула головой. — Пойдём. Пир вот-вот начнётся. Она пошла к замку, но спиной чувствовала, как Пэнси переглядывается с Блейзом. И знала, что разговора не избежать. Большой зал сиял. Тысячи свечей плавали под зачарованным потолком, отражавшим ночное небо — сегодня ясное, усыпанное звёздами. Столы ломились от еды: жаркое, пироги, запечённые овощи, горы хлеба, кувшины с тыквенным соком. Первокурсники жались друг к другу, ожидая Распределения. Старшие переговаривались, смеялись, стучали приборами. Аврора сидела за столом Слизерина между Пэнси и Блейзом. Драко — через несколько человек, рядом с Крэббом и Гойлом. Он не смотрел в её сторону. И она не смотрела в его, ну почти... Дамблдор произнёс приветственную речь — короткую, как всегда загадочную. Распределение прошло своим чередом: новые слизеринцы, гриффиндорцы, когтевранцы, хаффлпаффцы пополнили ряды факультетов. Аврора хлопала вместе со всеми, но мысли её были далеко. В карете, в темноте. Там, где его пальцы коснулись её щеки. — Ты ешь или летаешь? — Пэнси пододвинула к ней блюдо с пирогом. — Ты опять витаешь. — Я ем, — Аврора взяла кусок пирога. — Всё нормально. Пэнси прищурилась, но ничего не сказала. Пир подходил к концу. Студенты начинали расходиться по гостиным. Аврора поднялась, потянулась за сумкой и вдруг почувствовала на себе взгляд. Она обернулась. Драко стоял у выхода из зала и смотрел на неё. Всего секунду. Потом отвернулся и вышел. — Мейфилд, — Пэнси взяла её под руку. — Ты мне всё расскажешь. — Нечего рассказывать. — Врёшь, но ладно. У тебя есть время до завтрака. Они пошли в подземелья. В гостиной Слизерина было темно и прохладно — зелёные лампы отбрасывали на стены дрожащие тени, камин уютно потрескивал. Аврора поднялась в спальню, разобрала вещи, легла в кровать. За окном — вода Чёрного озера колыхалась, пропуская лунный свет. Она смотрела на это колыхание и думала о том, что пятый курс действительно будет другим. Она чувствовала это кожей. И где-то глубоко внутри, там, куда она боялась заглядывать, ей это нравилось.