Глава 1. Пробник.

Человеческая мясорубка. <3 1999 год. Москва. Юго-западный сектор. Третья оборонная. В воздухе пахло горелым кирпичом, озоном от близких разрывов и чем-то сладковато-приторным — так пахнет свежее мясо, если его прожарить крупным калибром. Небо над Москвой было не то серым, не то чёрным: сплошная пелена из копоти, пыли и мелких осколков, которым уже всё равно, куда падать. Генерал Дмитрий Владимирович, грузный мужик с седыми усами и глазами человека, который видел Афган и Чечню так близко, что до сих пор вздрагивает от петард, ходил вдоль импровизированной баррикады из грузовых «ЗИЛов» и бетонных блоков. Ходил и орал. Орал так, что глохли уши, а в горле першило от собственного же голоса. — НЕ СРАТЬ! — ревел он в лицо какому-то бледному парню с ПКМ, у которого тряслись руки. — НЕ ССАТЬ, Я СКАЗАЛ! РУССКИЕ НЕ СДАЮТСЯ! ДЛЯ НАС ВОЙНА — ЭТО… ЭТО… — он запнулся, подбирая слово, и рявкнул так, что парень подскочил: — СВЯЩЕННОЕ НАСИЛИЕ! Кто-то хрипло рассмеялся. Кто-то выругался матом. Все понимали одно: Генерал прав. Отступать некуда. Позади — разбитые жилые кварталы, где в подвалах всё ещё прячутся старики с детьми. Врага пустили почти к центру. И сейчас это была не тактика, не стратегия — просто мясорубка. Кто больше перебьёт, тот и выживет до утра. --- Волков курил. Сидел на перевёрнутом ящике из-под «Стингеров» (пустом, конечно — куда там), привалившись спиной к броне БМП-2, из которого давно уже лупили только стволом по инерции — боекомплект кончился ещё вчера. Владислав, тридцатилетний рядовой, пулемётчик третьей роты, смотрел на свои ладони. В глубоких складках забилась чернозёмом перемешанная копоть. Костяшки разбиты. Под ногтями — чужое. Рядом дымили такие же обожжённые парни. Мальчишки. Мужчины. Душащие махорку, обёрнутую в газету, если повезёт, или в огрызок шубного меха, если совсем хреново. — Волков, — позвали слева. Он скосил глаза. Азур. Пулемётчик, двадцать лет, с выбритым затылком и такой улыбкой, от которой у психиатров случился бы оргазм. У него на коленях лежал Ту Тайм — пацан лет пятнадцати, второй номер. У них так было заведено: Азур таскал пулемёт, Ту Тайм — ленты и воду. Ту Тайм сейчас спал, свернувшись калачиком, и его худые лопатки торчали сквозь грязный бушлат, как крылья у голодного воробья. Азур накрыл его своей курткой. — Что, Генерал опять за своё? — спросил Волков, пуская дым вверх. — Ага. «Священное насилие», — Азур хмыкнул, но без насмешки. Устало так, будто ему все двадцать, а прожито — все семьдесят. — Хорошие слова. Подходящие. В сорока метрах правее дымилась воронка от авиабомбы. Оттуда торчала чья-то нога в американском берце. Над берцем жужжали мухи. Декабрь, мать его, а мухи есть. Потому что тепло. Потому что горело всё. --- Эллиот ненавидел этот звук. Высокий, свистящий — такой издаёт раскалённый кусок металла, когда въезжает кость. Он, семнадцатилетний медбрат, приписанный к полевому госпиталю в подвале разрушенной школы, зажимал рану на бедре у солдата по кличке Икс. Икс было двадцать три. Их лицо — спокойное, почти скучающее. На левом виске — странная татуировка: сет из четырёх квадратных отметин, похожих на те, что в видеоиграх рисуют для врагов. 1x4. Икс не кричал. Икс смотрел, как Эллиот дрожащими руками вдавливает в мясо марлевый тампон, и молчал. — Тебе должно быть больно, — прошептал Эллиот, чувствуя, как его собственные пальцы становятся скользкими и красными. — Почему тебе не больно? — Я отключил это, — так же тихо ответил Икс. Голос был сухой, выцветший, как старая фотография. — Учись, малой. Боль — это просто сигнал. Провода перерезать — и всё. — Так не бывает. — А война бывает? — Икс прикрыл глаза. Эллиот сглотнул и продолжил зашивать. Кожа на бедре расходилась неровными краями, как перезрелый гранат. В подвале воняло йодом, потом, кровью и чем-то ещё — гнилью, которую не выветрить до весны. --- Шквал. Волков бросил бычок, перехватил пулемёт — «Печенег», новьё, но уже дарённое от души, с прикладом, который кто-то подпалил зажигалкой, выжигая руны. Он не верил в руны. Но руки у того парня, что выжигал, не тряслись. Волкову этого хватило. — ПРАВЕЕ, ПРАВЕЕ, ПО ЕБАЛАМ ИМ, — орал Азур, уже у пулемёта, и Ту Тайм рядом с ним, пятнадцатилетние «они», подавали ленту так быстро, будто всю жизнь только этим и занимались. Волков отстреливался. Бездумно, механически: прицел — на силуэт в чужой форме — короткая очередь — силуэт падает. Ещё. Ещё. Он не считал. Никто не считает. Психологи потом скажут, что диссоциация. Солдаты скажут — работа. США лезли волнами. Молодые, с чистым НАТОвским снаряжением, в очках и наушниках, как будто шли на рок-концерт, а не на убой. Их медсёстры — тоже молоденькие, не старше Эллиота, с белыми повязками — подхватывали раненых, перетаскивали в укрытия, и через десять минут те снова стреляли. Бесконечный цикл. Мясо туда, мясо сюда. Волков успел подумать: «Где они их только берут? Фабрика что ли?» А потом что-то коротко и сильно ударило его в левое плечо. Сначала он не понял. Просто рука перестала слушаться — повисла плетью, и «Печенег» клюнул стволом вниз, уткнувшись в ящики. Волков глянул на плечо и увидел, как расползается бушлат. Внутри — темнота. Но не чёрная — а та, какая бывает, когда мясо разворочено до кости, и кость белеет, но белый — это не цвет. Это крик. Рана дымилась. От неё шёл пар — на морозе, мать его, в декабре, из живого тела шёл пар, как из канализационного люка. Второй выстрел — скользящее, по ребрам. Уже не так страшно. Волков рухнул за ящики, прижимаясь спиной к чему-то холодному, и почувствовал, как горячее растекается по животу. Нет, не кровь. Ещё не кровь. Это тело само себя сжигало изнутри. Но боли не было. Совсем. Волков сжал зубы, поднял «Печенег» одной рукой — здоровой — и нажал на спуск. Очередь ушла вверх, в небо, убила только облака. Чёрт. Он отполз. С каждой секундой понимал: что-то не так. Организм должен был уже врубить сигнализацию — вой, слёзы, шок, чёртову истерику. Но внутри было тихо. Спокойно. Как перед расстрелом — когда всё решили, и осталось только выдохнуть. И тут он заметил её. За ящиками. В полутора метрах. Странная девушка сидела на корточках, поджав под себя длинные полосы чёрной ткани, похожей на накидку — или на скомканные крылья, сложенные за спиной. Лица было не разобрать: падал на него не свет, а какой-то... антисвет. Волков видел только два пятна: белки — чёрные, как мазут. Радужка — белая — без зрачка. Совсем без зрачка. Она смотрела на него. Или не на него — сквозь. Волков хотел спросить: «Ты кто?», но губы не слушались. Он просто лежал, истекая дымящейся кровью, и пялился на это существо с бельмастыми глазами. А за спиной у девушки, мешаясь с дымом пожарищ, медленно расправлялись крылья. Одно — чёрное, как сажа. Другое — белое, как та самая кость из его плеча. Ангел Смерти. Или просто контузия. Волкову было всё равно. — Ну здравствуй, Владислав, — сказала она, и её голос звучал так, будто говорила не одна она, а целый хор убитых. --- В подвале школы Эллиот закончил зашивать Икса. Они сидели на старом матрасе, тяжело дыша. — Ты это видел? — спросил Эллиот, кивнув куда-то вверх — там, где за бетонными перекрытиями сверкали разрывы. — Что именно? — Как Волкова... как он упал. А потом просто встал. С дырой в плече. И пошёл стрелять дальше. Икс помолчал. Потом дёрнул уголком губ — ни улыбка, ни гримаса. — Может, ему помогли, — Пробормотали Икс