Глава 2. Сестрёнка.

Волков не помнил, как дополз до тыла. Было что-то про Азура, который схватил его за воротник и потащил, матерясь сквозь разрывы. Было что-то про Ту Тайм — пацан тащил «Печенег» одной рукой, а другой прижимал к груди окровавленный кусок чужого бушлата, и Волков почему-то запомнил, что на бушлате была нашивка с номером роты. Своей роты. Чьей-то чужой крови. Потом темнота. Он очнулся в подвале. Света не было — только пара керосиновых ламп, развешанных на ржавых трубах. Воняло йодом, мочой, кислым потом и чем-то сладковато-гнилостным — гангрена начала своё дело где-то в углу, за ширмой из простыни. В подвале школы раньше были спортзал и мастерские. Сейчас здесь был ад — тихий, будничный, без истерик. Волков лежал на голом матрасе. Бушлат с него срезали, оставив в одном подштанниках и грязной тельняшке. Левое плечо... он боялся на него смотреть. — Не дёргайся, — сказали рядом. Голос молодой, женский. Чистый, без хрипоты — такой не бывает на третьи сутки боя. Волков повернул голову. Рядом, на корточках, сидела медсестра. Обычная. Самая обычная. Лет двадцать — двадцать пять, русые волосы собраны в неаккуратный пучок, на лбу — пот и копоть. На ней была застиранная форма без знаков различия, поверх — грязный фартук, когда-то белый. В руках — пинцет и моток бинтов, которые она отматывала зубами, потому что третья рука не выросла. Глаза — карие. Совершенно обычные карие глаза. Ни черноты белков, ни бельмы на радужке. Волков выдохнул. Показалось. Контузия. Конечно, показалось. — Ты кто? — спросил он. Голос сел, как старый мотор. Медсестра посмотрела на него. Устало, с жалостью — такой особенной, медицинской, когда пациента уже не спасти, но до утра он ещё протянет, и это утро надо как-то дожить. — Я здесь работаю, — ответила она. — Не болтай. Рана грязная. Она потянулась к его плечу, и Волков замер. Не от страха. Просто... он всё ещё не чувствовал боли. Совсем. Она ковырялась в ране пинцетом — вытаскивала ошмётки бушлата, какие-то песчинки, осколок размером с ноготь, засевший в мышце, — а он лежал и смотрел в потолок. — Тебе должно быть больно, — сказала медсестра тихо. Волков услышал в этих словах чужое эхо. Час назад, в другом подвале, Эллиот сказал то же самое Иксу. Теперь эта девушка говорила ему. — Не больно, — ответил Волков. — Странно. — Она склонила голову. На секунду, на одно короткое мгновение, Волкову показалось, что её глаза стали другими. Что каризна сползает, как старая краска, и под ней — чёрное с белым. Но он моргнул — и снова обычная медсестра. С усталым лицом и руками по локоть в чужой крови. — Повезло тебе, — сказала она. — Нервные окончания перебиты. Такое бывает. — Бывает, — машинально повторил Волков. Она улыбнулась. Улыбка была правильная — уголки губ вверх, глаза чуть прищурены. Тёплая. Живая. Но что-то в ней было не так, как бывает, когда смотришь на куклу с нарисованным лицом — красиво, но внутри пустота. — Меня зовут Джейн, — сказала медсестра. — Если что, зови. — Джейн? — Волков скривился. — В Москве, в русской армии, медсестра Джейн? — А ты придиристый, — она хмыкнула и затянула бинт туже, чем следовало. — Мама — русская, папа — американец. С рождения так назвали. Устраивает? Он промолчал. Слишком устал, чтобы спорить с единственным человеком, который перевязывает ему дыру в плече. --- В подвале было ещё несколько «клиентов». Волков огляделся, пока «Джейн» возилась с его плечом. Икс сидел в углу, поджав под себя ноги, и тупо смотрел в стену. На бедре — свежая повязка, почти не просочилось. Рядом, положив голову Иксу на колено, спал Эллиот — медбрат, семнадцать лет, пальцы в чужой крови, щека разрисована йодом. Икс медленно, механически гладил Эллиота по волосам. Без нежности. Без мысли. Просто руки делали то, чему научились за эти сутки. В противоположном углу — Азур менял ленту в пулемёте. Рядом Ту Тайм, живой и целый (насколько это слово вообще применимо к пацану на войне), чистил ствол. Они работали молча, синхронно — как одна машина с двумя парами рук. — У Волкова рана? — спросил Азур, не поднимая головы. — Есть немного, — ответила медсестра вместо Волкова. — Пуля прошла навылет, кость не задела. Мышцы сшила. Если не загноится — через две недели будет стрелять. — Через две недели нас тут уже не будет, — спокойно заметил Икс из угла. Повисла тишина. Эллиот всхлипнул во сне. — Оптимист, — буркнул Азур. — Реалист, — поправила медсестра. И это прозвучало странно — слишком спокойно, слишком… окончательно. Как приговор. --- Ночью Волков не спал. Лежал на матрасе, смотрел в потолок, слушал, как где-то наверху снова стреляют — короткими, злыми очередями. Свои? Чужие? Уже не важно. Ему казалось, что из плеча, из-под бинтов, сочится не кровь, а холод. Холод, который шёл изнутри. Оттуда, где кончилось тепло. Он вспомнил ту девушку за ящиками. Чёрно-белые крылья. Бельма на глазах. Показалось. Рядом возилась медсестра. Она не спала тоже — сидела на перевёрнутом ящике, растирала в ступе какие-то таблетки, смешивала с водой. Волков смотрел на её руки. Длинные пальцы, сильные — не медсестринские, не ласковые. Пальцы хирурга или мясника. Разница иногда только в цене инструмента. — Не спится? — спросила она, не оборачиваясь. — Не хочется. — Правильно, — она повернулась. В свете керосиновой лампы её лицо было в полутени, глаза блестели — карие, обычные. — Во сне война не кончается. Только наяву. — Ты философ? — хмыкнул Волков. — Я медсестра, — она улыбнулась той же кукольной улыбкой. — На войне это одно и то же. --- За час до рассвета в подвал спустился генерал Дмитрий Владимирович. Он был пьян — не вусмерть, но так, чтобы не тряслись руки. Глаза красные, форма в саже, на воротнике — чужое пятно, похожее на кровь. За ним — двое автоматчиков из его охраны. — Подъём, пташки, — сказал генерал негромко. Голос сел от крика, звучал как железо по бетону. — У нас проблемы. Все, кто мог, сели. Ту Тайм проснулся сразу — на войне дети спят чутко. Азур придвинулся ближе, заслоняя пацана плечом. — Американцы взяли северный сектор, — продолжил генерал. Он обвёл взглядом подвал — Икс, Эллиота, Волкова, медсестру, пулемётчиков. — Прорвутся сюда через час. Надо отходить. — Отходить? — переспросил Волков. — Вы же сами орали: «Русские не сдаются». — Заткнись, рядовой, — обрезал генерал без злобы. Устало так, по-отечески, как будто Волков был его непутевым сыном. — Сдаваться — не значит отходить. Мы их встретим на новом рубеже. А здесь... — он кивнул на потолок, где гудело небо. — Здесь могильник. — А раненые? — спросил Эллиот. Он проснулся, сонный, со следами пальцев Икса на щеке. — Тяжёлых куда? Генерал посмотрел на медсестру. Потом на Волкова. Потом на пацана Ту Тайма, который держал пулемёт так, будто весил он не двадцать кило, а пух. — Кто может идти — идёт, — сказал генерал. — Кто не может... — Он замолчал. — Решайте сами. --- Через полчаса подвал опустел. Азур и Ту Тайм ушли первыми — пацан тащил пулемёт, Азур — ящики с лентами, и Волков вдруг понял, что эти двое обменялись местами: теперь пятнадцатилетний Ту Тайм нёс тяжесть, а взрослый Азур прикрывал. Икс увёл Эллиота почти силой, одной рукой — вторая была перевязана, но Эллиот всё равно цеплялся, плакал, говорил что-то про «оставить нельзя». Волков остался один. Он попробовал встать — и смог. Левая рука висела плетью, но ноги держали. Голова кружилась, но он удержал равновесие. — Тебе тоже надо идти, — сказала медсестра. Она стояла в дверях, уже без фартука, в одной грязной форме. Волосы распустились — русые волосы, чистые (откуда? на войне?), падали на плечи. — А ты? — спросил Волков. — А я остаюсь. — Зачем? Она посмотрела на него. И снова, на миг, Волкову показалось, что её глаза — не карие. Что они — бездна, в которой нет ни дна, ни зрачков, ни даже смысла смотреть в них. — Кто-то же должен проводить умирающих, — сказала она и улыбнулась. В этот раз улыбка была настоящей. Волков отступил на шаг. Потом развернулся и пошёл к выходу, хромая, прижимая к боку бесполезную руку. Где-то над головой уже лязгали гусеницы — чужие или свои, без разницы. Он не обернулся. А если бы обернулся — увидел бы, как медсестра Джейн стояла посередине пустого подвала, и тени от керосиновых ламп сплетались за её спиной в два огромных крыла. Одно — чёрное, как сажа. Второе — белое, как кость. Но Волков не обернулся. --- Снаружи его встретил рассвет. Серый, дымный, впитавший в себя крики, стрельбу и запах горелого мяса. Москва горела. И Смерть, переодетая в медсестру, осталась в подвале — ждать тех, кто уже не выйдет.