Глава 7. Мясник и его чадо.

Американцы пришли на рассвете. Не с танками, не с авиацией — тихо, по-звериному, как волки, обходящие стаю. Они просочились сквозь разбитые кварталы, перерезали часовых (двух пацанов, которых поставили в караул потому, что взрослых больше не осталось), и к шести утра контролировали уже половину русского тыла. Волков проснулся от того, что кто-то наступил ему на руку. Ботинок. Большой, с тяжёлой подошвой, размера так сорок седьмого. Он не закричал — просто открыл глаза и увидел ствол автомата в трёх сантиметрах от лица. Ствол был иностранный, M4, с прицелом и подствольником, весь в каких-то нашивках, как ёлка игрушками. — Wakey-wakey, русский, — сказал американец сверху. Молодой. Лет двадцать пять. Голубые глаза, короткий ёжик светлых волос, на лице — улыбка, которую Волков видел только у садистов в учебниках психологии. Такая улыбка означала: «Я тебя не боюсь, потому что ты для меня уже не человек». — Что надо? — спросил Волков, не двигаясь. — Тишина, — ответил американец и нажал на спуск. Очередь прошла в сантиметре от уха — пули вгрызлись в бетон, осыпав лицо Волкова мелкой крошкой. Он зажмурился, но не дёрнулся. — Молодец, — сказал американец, убирая ногу. — Не ссышь. Таких я люблю. Их дольше ломать. --- К восьми утра в подвале хлебопекарни было собрано всё, что осталось от русского тыла. Волков, Азур, Ту Тайм, Эллиот, Икс, ещё четверо солдат, которых Волков не знал, и одна женщина-санинструктор — молодая, с перебитой ключицей, белая от боли. Всего — десять человек. Американцев было пятнадцать. Они согнали всех в центр подвала, поставили на колени, обыскали, забрали оружие, патроны, ножи, даже фляги. Потом пришёл офицер — капитан с выбритым черепом и татуировкой на шее: череп с крыльями, под ним — девиз "Death before dishonor". — Меня зовут капитан Корбин, — сказал он по-русски с чудовищным акцентом, но чисто. Учил, видимо, специально. — Вы теперь мои военнопленные. Если будете хорошо себя вести — может быть, останетесь живы. Если нет — казнь на месте. — Мы на своей земле, — сказал один из солдат, тот, которого Волков не знал. Молодой, лейтенант, с горящими глазами. — Вы не имеете права... Корбин достал пистолет. Выстрелил лейтенанту в колено. Тот закричал — высоко, по-детски, упал на бок, схватился за раздробленную чашечку, из которой хлестала кровь, смешанная с костной крошкой. Кричал, пока кто-то из американцев не пнул его в лицо. Крик оборвался. — Ещё вопросы? — спросил Корбин. Тишина. — Хорошо. — Он убрал пистолет. — А теперь — обыск помещений. Я хочу знать, где они прячут детей. Волков вздрогнул. — Каких детей? — спросил он. Корбин посмотрел на него. Глаза — серые, холодные, профессиональные — скользнули по лицу Волкова, по его бинтам, по грязной тельняшке, по пустому рукаву. — Тех, кто стреляет в моих солдат из подвалов, — ответил он. — Тех, кто носит гранаты в ранцах. Тех, кто... — он усмехнулся, — ...кого вы называете «наша надежда». Он махнул рукой, и три американца отделились от группы, пошли в глубь подвала, туда, где за грудами мусора прятался ещё один закуток — маленькая комната, бывшая кладовая, где Волков видел детей. Он знал, что они там. Трое. Две девочки, мальчик. Самой младшей — лет семь. Старшему — двенадцать. Их привели вчера, после боя, потерявшихся, без родителей. Волков накормил их своей тушёнкой, а Ту Тайм отдал старшему свой штык-нож — «на всякий случай». Сейчас Ту Тайм стоял на коленях в трёх метрах от Волкова, и их худое лицо было белым, как бумага. Пацан смотрел на ту стену, за которой были дети, и Волков видел, как дрожит их подбородок. — Не надо, — сказал Волков. Громко. — Там дети. Обычные дети. Не военные. Корбин повернулся к нему. — Дети, которые прячутся от моей армии — это маленькие партизаны, — сказал он. — Маленькие убийцы. Маленькие... — он нагнулся к Волкову, понизил голос до шёпота, — ...расходный материал. Дверь в кладовую открыли ногой. Дети закричали. --- Дэнджер не было. Волков обыскал глазами подвал — её нигде. Ни русой косы, ни грязного фартука, ни карих глаз, которые не были карими на самом деле. Она ушла после булочек, сказала «если выживете» — и вот они не выживали. Умирали по кусочкам. — Где эта сука? — прошептал Азур, имея в виду медсестру. — Она не сука, — тихо ответил Эллиот. Он стоял на коленях рядом с Иксом, их руки были связаны за спиной одной верёвкой, и Икс сидел неподвижно, как каменное изваяние, но Волков заметил, как побелели их костяшки — от напряжения, от желания убивать. — Она... она придёт. — Откуда ты знаешь? — спросил Ту Тайм. — Она назвала меня братцем, — сказал Эллиот просто. — А своих она не бросает. --- Из кладовой вывели детей. Девочка, семь лет, в разорванном платье, босиком, в крови — не своей, чьей-то чужой, прилипшей к ногам. Вторая девочка, лет десять, с огромными глазами, в которых уже не было страха — только пустота, которая бывает у тех, кто понял, что взрослые не защитят. Мальчик, двенадцать лет, сжимавший в руке штык-нож — тот самый, Ту Таймов. — Отдай, — сказал американец, подходя к мальчику. Мальчик молчал. Сжимал нож так, что костяшки побелели. — Отдай, я сказал. Мальчик разжал пальцы. Нож упал на бетон с металлическим звоном. Американец поднял его, повертел, сунул за пояс. — Умный мальчик, — сказал он. — Долго не проживёшь, но умный. — Что вы с ними сделаете? — спросила женщина-санинструктор. У неё трясся голос, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью. — Они же дети. Просто дети. Корбин посмотрел на неё. Потом на детей. Потом на своих солдат. — Допрос, — сказал он. — Всех. По очереди. — Но они ничего не знают! — закричала женщина. — Они просто прятались! — Тогда допрос будет коротким, — ответил Корбин. — Сержант, начни с мальчика. Сержант — тот самый, с голубыми глазами и улыбкой садиста — схватил мальчика за волосы и потащил в угол. Мальчик не кричал. Он смотрел на Ту Тайма, и в его глазах была просьба: «Помоги. Пожалуйста. Помоги». Ту Тайм дёрнулся вперёд, но Азур успел перехватить их за плечо, прижать к себе, закрыть собой. — Не смотри, — сказал Азур пацану в макушку. — Не смотри туда. — Я должен, — прошептал Ту Тайм. — Я дал ему нож. Я думал, он сможет защититься. А он не смог. Это я виноват. — Это война виновата, — ответил Азур и сам не поверил своим словам. Из угла донёсся первый удар. Не выстрел. Удар. Тяжёлый, глухой — по живому телу. Мальчик вскрикнул — коротко, как заяц, которого поймала собака. Потом второй удар. Третий. Крики перешли в хрип, потом в тишину. — Он жив? — спросил Эллиот, глядя на Икса. — Пока да, — ответил Икс без эмоций. — Но у них есть кусачки, паяльник и ещё много всего. Он заговорит. Дети всегда заговаривают. — О чём? — спросил Волков. — Что они могут знать? Где тут чёртовы позиции? Карту? Они же из детдома! — Им всё равно, — сказал Икс. — Им нужен страх. А дети — лучший способ его распространять. --- Через десять минут мальчик заговорил. Не потому, что знал что-то важное. Потому что ему выставили плечо. Сержант с голубыми глазами просто взял его руку, заломленную за спину, и вывел сустав из суставной впадины — медленно, с наслаждением, наблюдая, как по лицу ребёнка растекается боль, как глаза закатываются, как изо рта течёт слюна, смешанная с кровью (он прикусил язык, пытаясь молчать). — Где русские позиции? — спросил Корбин. — Не... знаю... — прошептал мальчик. — Подумай ещё. Следующим было колено. То самое, что у лейтенанта — раздробленное, но выстрелом. Здесь — просто руками. Сержант упёрся ногой в бедро мальчика, взялся за голень и дёрнул в сторону. Хруст услышали все. Девочек вырвало. Женщина-санинструктор закричала и потеряла сознание. Эллиот зажмурился и прижался лбом к плечу Икса. Мальчик не закричал. Он уже был без сознания. — Бесполезно, — сказал сержант, отпуская ногу. — Этот ничего не знает. — Тогда пусть посмотрит, — сказал Корбин, кивнув на девочек. — Может, они понаблюдательнее. Девочка десяти лет, та, с пустыми глазами, шагнула вперёд сама. — Отпустите его, — сказала она. Голос — ровный, почти взрослый. — Я вам всё расскажу. Только не трогайте его больше. — Умная девочка, — Корбин улыбнулся. — Говори. — Ничего они не знают, — повторил Волков, поднимаясь с колен. Американец, стоявший за ним, ударил его прикладом в спину — Волков упал лицом в бетон, рассек губу, выплюнул кровь вместе с зубом. Но не замолчал. — Они из детдома. Их эвакуировали сюда вчера. Они не видели ничего, кроме стен этого чёртового подвала. — А ты видел, — Корбин перевёл взгляд на Волкова. — Ты — рядовой. Пулемётчик. Ты знаешь, где позиции. Где командиры. Где склад боеприпасов. — Знаю, — сказал Волков, садясь. Кровь текла по подбородку, капала на грудь, на бинты. — Но не скажу. — Я знаю, — Корбин подошёл, нагнулся, заглянул в глаза. — Поэтому ты следующий. После девочек. — Ты труп, — сказал Волков. — Возможно, — согласился Корбин. — Но ты умрёшь раньше. --- Дэнджер появилась, когда в подвале уже почти не осталось света. Она просто вошла. Не через дверь — через стену. Не открывая её, не разрушая, не взрывая — просто прошла сквозь бетон, как сквозь туман, и оказалась в центре комнаты, залитой кровью, потом и детскими криками. На ней не было формы медсестры. Не было фартука, не было косынки, даже свитера, в котором она пекла булочки, не было. Она была настоящей. Белая ткань, обёрнутая вокруг тела, как саван. Чёрные крылья — расправленные, огромные, касающиеся свода подвала. Белые крылья — вторые, сложенные за спиной, как веер. Белки глаз — чёрные, как космос. Радужки — белые, без зрачков. И тишина. Когда она вошла, звуки войны снаружи замолкли. Крики детей стихли. Даже американцы перестали дышать. Корбин смотрел на неё, и его серые глаза впервые наполнились тем, чего Волков в них не видел: ужасом. — Что это? — спросил он, пятится. — Это? — голос Дэнджер звучал как хор, как тысяча голосов, как скрежет металла по стеклу и как колыбельная одновременно. — Это — ответ. Она посмотрела на девочек. На мальчика, лежащего в луже крови с вывернутой ногой. На Ту Тайма — её взгляд задержался на пацанской фигуре, и Волков заметил, как тени за её спиной — чёрные крылья — дрогнули. — Трое детей, — сказала Дэнджер, обращаясь к американцам. — Семь, десять, двенадцать лет. Мальчику выставили плечо и раздробили колено. — Он... он говорил, — сказал сержант с голубыми глазами. Он пытался казаться смелым, но его голос дрожал. — Он был комбатантом. У него был нож. — У него был нож, потому что его мать убили три дня назад, и он боялся спать без защиты, — ответила Дэнджер. — Вы не спрашивали. Вы просто ломали. Она повернулась к Корбину. — Капитан. Вы любите своих детей? — У меня нет детей, — ответил он. — Жаль, — сказала Дэнджер. — Тогда вам будет трудно понять. Она подошла к мальчику. Нагнулась, коснулась его лба — белыми, нечеловеческими пальцами, длинными, с острыми ногтями, похожими на когти. Мальчик открыл глаза. Он не испугался — может, потому, что был слишком слаб для страха, а может, потому, что Дэнджер умела не пугать тех, кого не хотела пугать. — Сейчас будет больно, — сказала она ему. — Но только один раз. А потом всё закончится. Мальчик кивнул. Дэнджер провела рукой по его лицу — закрыла глаза. И он умер. Тихо. Без крика. Без агонии. Просто перестал дышать — как будто кто-то выключил свет в комнате. — Ублюдок! — закричала десятилетняя девочка, та, с пустыми глазами. Она бросилась вперёд, к Дэнджер, сжав кулачки — смешные, бесполезные кулачки ребёнка против Ангела Смерти. — Ты убила его! Ты такая же, как они! Дэнджер посмотрела на девочку. — Я убила его, потому что он не выжил бы, — сказала она. — Травмы несовместимы с жизнью. Он бы мучился ещё два дня — в агонии, в грязи, без обезболивания. Я сократила его страдания. — А ты можешь сократить мои? — спросила девочка. — Пожалуйста. Я не хочу здесь оставаться. — Ты не останешься, — ответила Дэнджер. Она обвела взглядом подвал — американцев, пленных, детей, трупы. — Никто из вас здесь не останется. Она повернулась к Корбину. — Уведите детей, — сказала она. — И русских пленных. Отойдите к стене. Те, кто сейчас останется в центре комнаты, увидят цену насилия над беззащитными. — Ты не можешь нам приказывать, — сказал Корбин, но в его голосе уже не было уверенности. Дэнджер улыбнулась. Волков никогда не забудет эту улыбку. Она была нечеловечески прекрасной и нечеловечески страшной — как сама смерть, которая вдруг решила пошутить. — Я не приказываю, капитан, — сказала она. — Я предупреждаю. Как Ангел Смерти, который знает, кому сегодня умирать. Она посмотрела на сержанта с голубыми глазами. — Вы, например. Сержант выстрелил первым. Очередь из M4 прошла сквозь Дэнджер, как сквозь дым. Пули выбили крошку из стены за её спиной, но сама она не пошевелилась — стояла, улыбалась, смотрела, как напряжение на лицах американцев сменяется паникой. — Моя очередь, — сказала она. И погасила свет. Не лампы — свет вообще. Мир погрузился в тьму такой плотной, что Волков не видел своей руки у лица. Он слышал только крики — американцев, своих, детские — и звук, которого никогда раньше не слышал. Звук работающей Смерти. Это был не выстрел, не удар, не взрыв. Это было... прикосновение. Шёпот ткани. Дуновение воздуха. И хруст. Каждый раз, когда слышался хруст, кто-то замолкал. — Пятый, — считала Дэнджер в темноте. — Шестой. Седьмой. — Прекрати! — закричал Корбин. — Мы сдаёмся! МЫ СДАЁМСЯ! Свет включился так же внезапно, как погас. В центре подвала лежали семь американских солдат. Волков не мог смотреть на них долго — потому что тел, в привычном смысле, не было. Были части. Разложенные на полу с какой-то страшной, хирургической аккуратностью — руки отдельно, ноги отдельно, головы отдельно. Кровь не брызгала — она стояла в воздухе, как туман, как утренняя роса на мёртвой траве. Дэнджер стояла в центре этого кошмара, чистая, белая, не тронутая ни каплей. — Остальные — живы, — сказала она Корбину. Тот стоял на коленях, белый, как мел, и из его штанов расползалось тёмное пятно — он описа́лся. — Передайте своим: этот тыл — мой. Детей не трогать. Пленных не мучить. Иначе я приду снова. — Кто ты? — прошептал Корбин. — Я — сестра, — ответила Дэнджер. — Тётя. Двоюродная бабушка. Крёстная. Это зависит от того, кого вы спросите. — Она посмотрела на Волкова, на Эллиота, на Ту Тайма. — А для некоторых — просто та, кто печёт булочки. Она повернулась и пошла к выходу, но остановилась, бросив через плечо: — Убирайтесь отсюда. У вас пять минут. Заберите своих дохлых и убирайтесь. Американцы зашевелились. Корбин, шатаясь, поднялся. Его сержант с голубыми глазами лежал в шести частях, и самое страшное было то, что его голова сохранила выражение ужаса — выпученные глаза, открытый рот, язык, закушенный пополам. — Ты чудовище, — сказал Корбин, глядя на Дэнджер. — Возможно, — ответила она без тени эмоций. — Но детей я не трогаю. В отличие от вас. Она вышла через дверь — на этот раз по-человечески, открыв её рукой. В подвале повисла тишина, прерываемая только всхлипами девочек, тяжелым дыханием раненых и звуком, с которым Корбин выволакивал останки своих солдат к выходу. --- Когда американцы ушли, Дэнджер вернулась. Снова в облике Джейн — русые волосы, карие глаза, грязный фартук. Снова человеческая. Снова почти нормальная. — Вы живы, — сказала она, обводя взглядом пленных. — Я же говорила — если выживете. — Мальчик умер, — сказала Ту Тайм. Пацан сидел на полу, обхватив колени руками, и их голос был глухим, безжизненным. — Ты убила его. Ты сказала, что это милосердие. А я думаю — ты просто хотела, чтобы он не мешал. Чтобы не кричал. — Ту Тайм, — сказал Азур предостерегающе. — Нет, пусть говорит, — Дэнджер подошла к пацану, присела на корточки, заглянула в их серо-голубые глаза. — Ты прав. Частично. Я убила его, потому что он не выжил бы. Но я убила его ещё и потому, что его крики мешали мне думать. И потому, что он был слишком слаб, чтобы идти дальше. А война не терпит слабых. — Ты ужасна, — сказал Ту Тайм, как когда-то Волков. — Знаю, — повторила Дэнджер. — Но я здесь. И я вас накормлю. — Она выпрямилась, посмотрела на выход. — Там, в соседнем доме, я нашла пекарню. Нет, не ту, где пекла вчера. Другую. С мукой, с маслом, с электричеством. Хотите булочек? Никто не ответил. — Я испеку, — сказала она сама себе и вышла. Волков смотрел ей вслед, сжимая и разжимая пальцы здоровой руки. В голове крутилась одна мысль: «Мы сидим в подвале с трупами американцев, которых она разобрала на запчасти, и Смерть предлагает нам свежую выпечку. И это — самое нормальное, что случилось с нами за последние сутки». — Я схожу с ума, — сказал он вслух. — Привыкай, — ответил Икс. — На войне это нормально. Они сидели в подвале, пахнущем смертью и корицей, и ждали, когда Ангел Смерти принесёт им ужин.