Глава 6. Пробник с булочками. Скорее всего не имеет ничего общего с основной историей и является лишь дополнительной сценой.

Подвал хлебопекарни пах дрожжами. Странно, неправильно — среди горелой плоти, кордита и сырой бетонной пыли вдруг возник этот сладковатый, тёплый запах опары, от которого у солдат начинали урчать животы, а потом они вспоминали, что война, и урчание сменялось тошнотой. — Что за херня? — спросил Азур, принюхиваясь. Он сидел на корточках у стены, разбирая пулемёт в последний раз перед тем, как ствол окончательно развалится. Ту Тайм спал у него за спиной, подложив под голову рюкзак, и даже во сне пацан продолжал мелко трястись — от холода, от голода, от всего сразу. — Тебе показалось, — буркнул Икс из своего угла. Эллиот, прижатый к боку Икса тонким плечом, вдруг ожил. Нос его дёрнулся, как у щенка, унюхавшего еду. — Нет, — сказал он. — Пахнет сдобой. Ванилью. И… — он замолчал, сглотнул. — Корицей. Волков, сидевший отдельно ото всех, прислонившись спиной к ржавой печи, приоткрыл один глаз. Он не спал уже вторые сутки, и мир для него превратился в смесь грязи, красного и какого-то серого шума на периферии. Но запах он тоже чувствовал. И этот запах заставил его сесть прямо, забыв про боль в плече. — Ты тоже чуешь? — спросил Азур. — Чую, — ответил Волков. Ту Тайм заворочался во сне, шмыгнул носом и проснулся. Потому что даже в аду организм ребёнка настраивается на еду быстрее, чем на опасность. — Булки? — спросил пацан спросонья, и голос их был таким детским, таким невоенным, что Азур на секунду отвернулся и зажмурился — чтобы никто не увидел его глаз. А потом в подвал спустилась Дэнджер. В человеческом обличье, конечно. Джейн. Медсестра с карими глазами и вечно грязным фартуком. Но сегодня фартука не было — вместо него на ней был чей-то слишком большой свитер, серый, с вытянутыми рукавами, и джинсы, перепачканные чем-то тёмным (кровь? мука? Волков не решился уточнять). В руках она держала поднос. Обычный алюминиевый поднос, из тех, что в столовых. На подносе стояла стеклянная миска, накрытая чистым полотенцем. Из-под полотенца шёл пар — живой, горячий, съедобный. — Завтрак, — сказала Дэнджер. Она опустилась на корточки, поставила поднос на пол и сняла полотенце. Под ним лежали булочки. Маленькие, румяные, чуть присыпанные сахарной пудрой. Из тех, что пекут в домашних печах, когда на кухне тепло, за окном снег, а на плите греется какао. Булочки, в которых не было ничего военного, ничего смертного, ничего человеческого даже — они были слишком красивыми для этого мира. — Ты… — начал Волков. — Где ты это взяла? — Испекла, — ответила Дэнджер, и её тон был таким, будто она сказала «открыла дверь» или «завязала шнурки». Просто. Обыденно. — На дрожжах, с корицей и ванилью. Вон, ещё горячие. Она взяла одну булочку и, не спрашивая, сунула её в руку Эллиоту. Медбрат смотрел на булочку, как на священное причастие. Глаза у него сделались круглыми, огромными, и Волков заметил, как дрожат его пальцы — не от холода, от почтительности. От «этого не может быть, но это есть». — Кушай, братец, — сказала Дэнджер. — Братец? — переспросила Ту Тайм, приподнимая бровь (единственную, которая не была залита запёкшейся кровью). Икс сделал лицо из серии «я ничего не слышу, я ничего не вижу». Азур просто молча смотрел, как Эллиот подносит булочку ко рту. Эллиот откусил. И заплакал. Тихо, без звука, по его щекам просто потекли слёзы, смешиваясь с грязью, копотью и старой кровью. Он жевал — медленно, as if боясь, что булочка исчезнет, окажется миражом, галлюцинацией голодного мозга. Но булочка была настоящей. Тёплой. Мягкой. Совершенно неправильной для места, где люди умирают каждые пять минут. — Почему она плачет? — спросил Ту Тайм, глядя на Эллиота с недоумением. Пацан не понимал слёз над едой — потому что слишком долго голодал, и для него еда была ресурсом, а не утешением. — Потому что вкусно, — ответила Дэнджер. — И потому что давно не ел ничего нормального. — Она протянула вторую булочку Эллиоту. — Ешь, я сказала. Тебе нужно восстанавливать силы. Потом она раздала булочки остальным. Ту Тайм взял свою, понюхал, сунул в карман. Азур молча кивнул, отломил половину и отдал пацану — тот снова сунул в карман, но уже не одну, а полторы. Икс не взял вообще. Просто сидел, смотрел на поднос, и его пустые глаза ничего не выражали. — Бери, — сказал ему Волков, пододвигая булочку. — Не хочу. — Икс. — Я сказал — не хочу. — В голосе — сталь, за которой Волков расслышал что-то ещё. Страх? Неуверенность? Он не понял. Но Дэнджер поняла. — Боишься, — сказала она, глядя на Икса. По лицу медсестры скользнуло что-то — не улыбка, не насмешка. Понимание. — Боишься, что я что-то подсыпала. Что это отрава. Что я тебя убить хочу. Икс промолчал. — Если бы я хотела тебя убить, — Дэнджер наклонила голову, и её карие глаза на секунду стали глубже, темнее, старше, — ты бы уже был мёртв. Я не использую еду. Слишком долго. Икс взял булочку. Не надкусил — просто держал в руке, сжимая так, что тесто начало ломаться. Дэнджер отвернулась, оставив его наедине с его паранойей. --- Волков получил свою булочку последним. Дэнджер подсела к нему почти вплотную, плечо к плечу, хотя в подвале было полно места. Её тепло — нечеловечески правильное, ровное, как печка — просачивалось сквозь грязную ткань его бушлата. — Ешь, — сказала она тихо, чтобы слышал только он. — Ты где их взяла? — спросил Волков, не принимая булочку. — Настоящий ответ. Дэнджер посмотрела на него. Её глаза — карие, тёплые, человеческие — вдруг стали пустыми. Не чёрными с белым, нет. Пустыми в том смысле, в каком пуста могила — когда в ней никого нет, но ты знаешь, что там кто-то был. — Помнишь ту хлебопекарню на углу Ленинского? — спросила она. — Её разбомбили вчера. Там все умерли. — Все, — согласилась Дэнджер. — Поэтому у меня была печь и все ингредиенты. Я пекла вчера ночью. Пока вы спали. Волков закрыл глаза. В голове всплыла картина: руины, запах смерти, и среди этого — она, Ангел Смерти, замешивающая тесто, раскатывающая его скалкой, вырезающая кружочки формочкой. На разделочной доске, где час назад лежал труп. В печи, где вчера горели люди. — Ты ужасна, — сказал он открывая глаза. — Знаю, — ответила она без тени раскаяния. — Но булочки вкусные. Попробуй. Он попробовал. Тесто было слоёным, таяло на языке, корица чуть горчила, ваниль отдавала чем-то сладким и уютным — как из детства, которого у Волкова не было. Он жевал и чувствовал, как внутри, в груди, разливается что-то тёплое, нестерпимо живое. — Почему ты это делаешь? — спросил он, прожевав. — Ты Смерть. Ты не должна печь булочки и раздавать их голодным солдатам. — А что я должна? — Дэнджер взяла булочку с подноса — свою — и откусила маленький кусочек. Жевала медленно, как обычный человек. — Стучать косой по мостовой? Носить чёрный балахон и пугать детей? Это стереотипы. — Ты пугаешь детей не балахоном. — Спасибо, — сказала она серьёзно, почти гордо. — Я стараюсь. Волков хотел засмеяться, но не смог. Потому что в её глазах не было смеха. Там была только холодная, бесконечная пустота, в которой иногда — как искры в ночи — вспыхивали неправильные, нечеловеческие эмоции. Он видел их сейчас: когда она смотрела на Эллиота («братец» — серьёзно?), когда раздавала булочки, когда сидела рядом с ним и жевала свой кусочек, как обычная девушка на пикнике. Вспышки. Нежность. Чудовищная, нечеловеческая нежность хищника, который решил не убивать жертву, а покормить её. Любопытство. Как у ребёнка, рассматривающего муравьёв в банке. Одиночество — самое страшное. Такое древнее, что у него нет имени на человеческом языке. — Ты всё это видишь, правда? — спросила Дэнджер, не поворачивая головы. — Во мне. — Вижу, — ответил Волков. — И не бежишь. — Куда бежать? Кругом война. Она улыбнулась. Настоящей улыбкой — не кукольной, не нарисованной. Второй раз за всё время. Первый был тогда, в подвале школы, когда она сказала «Кто-то же должен проводить умирающих». — Ты интересный, Владислав, — сказала Дэнджер. — Я ещё не решила, что с тобой делать. — Убить? — Нет. Это было бы слишком скучно. — Она доела булочку, облизала пальцы (человеческий жест, от которого Волкову стало не по себе). — Я хочу посмотреть, как ты будешь меняться. Война меняет всех. А меняющаяся смерть рядом с тобой — это… эксперимент. — Я подопытный кролик? — Ты — мой подопытный кролик, — поправила Дэнджер. — Это большая честь. Волков хотел возразить, но не смог. Потому что в её словах не было угрозы. Было только странное, почти детское любопытство — и ещё что-то, чему он не знал названия. Привязанность? Невозможно. Смерть не привязывается к живым. Или привязывается?