[3]

Невыносимая жара вскоре сменилась бесконечными дождями — налетел циклон, и влажность от океана не давала ветру прогнать облака. Омываемая с утра до ночи, ярко зазеленела листва, и всюду затемнели темные головки крупных ирисов. Другие цветы бесконечно блекли перед ними. Казалось бы, теперь производству ничто не будет мешать, но вдруг выяснилось, что на крыше павильона сэкономили, как и на уборщиках, чьи услуги стоили непомерно дорого из-за необходимости доплачивать за страховочные устройства для промышленного альпинизма. В итоге крышу прорвало, декорации залило, и несколько суток команда Флинса занималась спасением и просушкой ламп. В итоге потеряли всего три, но самые дорогие, которые пришлось тут же выписывать из-за моря. Флинса это мало расстроило, ведь на их зарплате все эти беды ничуть не сказались. Но побегать пришлось, и несколько дней подряд он не чувствовал себя иначе, как Флинсом, шестеренкой в гигантском производственном механизме, в котором постоянно отваливается то одно, то другое. И все же обещалось, что со съемками они закончат где-то к августу, в честь чего Никита сказал, что они выезжают из Японии. Крупных заказов тут больше не было, паритет властных группировок установился, и на основной работе в их услугах больше не нуждались. Эта новость Флинса немного обрадовала: все-таки он прожил здесь больше двух лет, но так и не прижился. Начал учить язык, но мало что освоил, и жилось ему здесь намного хуже, чем в Европе. К тому же на Западе почти не удивляются специфической внешности и не позволяют себе к кому-нибудь цепляться. Только было жаль, что придется расстаться с Лаумой, которая ему всего за две встречи чем-то неуловимо понравилась, но это слабое сожаление скоро развелось. Было много забот и тревог, предварительных приготовлений, и о супермаркете он совсем забыл. Зашел он туда, как и в прошлые разы, случайно: в выходной день его погнали за конкретной маркой сливок, нужных к ужину. Готовил Никита, что бывало очень и очень редко, и состав ингредиентов, которые он выписывал, никогда не обсуждался. Но уже на пороге супермаркета, когда Флинс вышел с покупками и заранее раскрытым зонтом, на телефон пришло сообщение: мол, все, отбой, Никиту вызвали «на ковер», и ужин отменяется. Печально вздохнув, Флинс медленно побрел обратно. Его очень озадачили, но все усилия были зря. Поравнявшись с курилкой, он думал было заглянуть туда, особо не надеясь, что при таком дожде там будет Лаума, и каково же было его удивление, когда как раз там он ее и нашел. Была середина дня, на кассе, что очевидно, остались ее сестры, а вот ее он вовсе не ждал: насколько Флинс помнил, она брала исключительно вечерние смены и задерживалась ночью, чтобы помогать кому-то из своих. Он тихо подошел к крытой курилке, почему-то надеясь, что застанет ее врасплох, но из-за огромных луж ботинки все равно хлюпали, а капли стекали по раскрытому зонту с характерным шорохом. Именно поэтому она вскинула голову раньше — услышала новые звуки среди барабанной дроби по навесу. Их глаза встретились, и она улыбнулась ему яркой ласковой улыбкой. И думать не надо — она очень ему обрадовалась. — Что же вы забыли про меня? — не без упрека спросила она, когда он еще подходил к навесу. — Простите, были дела, да и не хотелось вас беспокоить, — честно ответил Кирилл, от одной лишь улыбки почувствовав себя Кириллом, а не Флинсом, которому надо вечно пошевеливаться. — Беспокойте сколько угодно! Мне каждый раз только в радость вас видеть, — сердечно сказала она. На этот раз поверх футболки она надела тонкую шаль из выцветших пестрых ниток, очевидно, вязанных крючком. Когда-то она была ярко-синего, голубого и зеленоватого, ближе к морской волне, цвета, и каждый ряд умело переходил в другой приятным градиентом. Но время не пощадило красоту ниток — все они поблекли, отчего в целом гамма стала гораздо спокойнее. На концах шали висели такие же разноцветные кисти в тон и тоже заметно поблекшие. Кирилл сложил зонт и сел рядом с Лаумой. Оторвать глаз от ее шали он при всем желании не мог. Она это заметила и спросила первой: — Вам нравится? Сама вязала, — скромно похвасталась она и ухватилась за одну из кисточек. — Да, очень… Цвета такие… полярные? Наверное, этот синий прежде был очень ярким. Она кивнула, соглашаясь. — Жалко, что продешевила с нитками, взяла совсем не стойкие… А связать такую же — нужно много усилий. И вот… никак не соберусь… — Надеюсь, что соберетесь, — сказав так, он послал ей чуть печальную улыбку. Теперь Кирилл точно знал, что надо будет уезжать уже в конце августа, и ему новую шаль, скорее всего, не увидеть. Но задерживаться на печальных мыслях было нельзя — их встречи и так коротки. Да и к чему посвящать Лауму в свои планы? Будет лучше, если он незаметно исчезнет. Он опустил глаза и наткнулся сразу на две любопытные вещи: на небольшое пластиковое ведро, заполненное ирисами со сломанными стебельками, и на коробку со странными, похожими на воланчик для бадминтона, заготовками. Рядом стояла еще одна, в которую уже опустили несколько «воланчиков». Наклонившись к ней, Кирилл спросил у Лаумы: — Могу посмотреть? И что это? — Тэру-тэру-бодзу, — с мягкой улыбкой ответила она. — Простите? — Кириллу показалось, что он ослышался. — Тэру-тэру-бодзу, — еще четче повторила Лаума, но на этот раз послала ему хитрую улыбку. — Мне кажется, или вы это только что придумали? — Вовсе нет. Просто вы, наверное, не слышали. Это куклы, которые вешаются под крышей, чтобы призвать хорошую погоду. Менеджер супермаркета сказала мне и сестрам, что в сезон дождей нужно украшать ими крышу над входом, потому что посетители очень это любят. Сестер это затруднило, потому что они другой религии, а это вроде как буддийские куклы… Но ничего, решили, что все-таки украшу я. И теперь осталось только покрасить. Выслушав ее очень внимательно, Кирилл нашел в ее объяснении странное место, и, конечно, не мог не спросить: — А какая у вас религия? Что вам нельзя буддийские куклы? Лаума вдруг смешалась, но тут же собралась с мыслями и улыбнулась ему неловкой улыбкой. — Честно сказать, так просто не объяснишь... Я не уверена, что есть такие слова и понятия на английском, чтобы я могла все это достоверно передать… У нас есть анклав, своя местная религия, и только паства об этом знает… — Анимизм? — подсказал Кирилл. Она не поняла его, и он коротко объяснил, что речь идет о поклонении всей природе, всему живому, и наделение всего душой. Лаума неохотно качнула головой, но следом добавила: — Отчасти да, отчасти нет… Говорю же, это очень туманно и непонятно на английском языке, а специальных книг про это нет… Мы обычно не посвящаем в детали тех, кто родился в других религиях или вообще без веры. Так что давайте не будем об этом, а то вам будет очень скучно, — и она снова улыбнулась ему, но уже извиняющейся улыбкой. — Лучше давайте красить тэру-тэру-бодзу! Про себя согласившись, что не стоит беспокоить Лауму странной темой, Кирилл подыграл ей и спросил: — А их требуется красить? — Да. Нужно взять маркер и нарисовать им глаза, рот, уши… еще что-нибудь? Мне сказали, что глаза и рот обязательны, а остальное можно как хочешь, насколько фантазии хватит. — А что они… такое? — осторожно выуживая чистый «воланчик» из коробки, спросил Кирилл. — Кажется, это какой-то монах. Мне точно не сказали, но я по другим таким куклам в округе увидела, что их делают смешными человечками. Иногда лепят листики, бантики, делают круглые щечки... Так что я взяла еще цветных маркеров. Попробуете? — и она протянула ему черный и красный. Он с кивком их принял и, перехватив «воланчик» поудобнее, нерешительно проставил первые точки, чтобы наметить глаза, а потом и концы улыбающегося рта. Ему очень не хотелось портить заготовку, поэтому он не спешил, и когда подал Лауме человечка на проверку, оказалось, что к тому времени она уже нарисовала рожицы трем. Взяв у него поделку, она благожелательно улыбнулась и заметила: — Надо же… у вас получилось ровнее… И красивее, чем у меня. Умеете рисовать? Он покачал головой. — Нет, просто на службе много чертежей, и мы часто рисуем схемы подключений. Иногда прямо на весу, без возможности где-то сесть и начертить с линейкой. Поэтому волей-неволей набиваешь руку… — А напомните, кем вы работаете? — Осветителем. Если говорить точнее, то почти всю мою службу я планировал подключение ламп и прокладывал провода, чтобы потом всей световой сценой можно было управлять с помощью пульта или ручным образом. Но где-то с год меня перевели на лампы. Некоторые из них чрезвычайно капризны, часто перегреваются, и тогда световая температура получается не такой, как надо. Да, сейчас в фильмах делают цветокоррекцию, но нужен также качественный исходный материал… — тут он осекся, сообразив, что Лаума не понимает, о чем он. Он совсем забыл, что сидит не в кругу товарищей, которые все это знают досконально, а с обывательницей, кому никогда не было интересно, каким образом был снят тот или иной фильм. Многое из «кухни» осветителей так и остается тайной, покрытой мраком, и досаждать другим всеми подробностями просто ни к чему. Вместе с тем Кирилл вдруг, как ему показалось, понял, почему она не захотела утомлять его своей религией. Как она сейчас не понимает тонкости его ламп, так и он не поймет тонкости ее веры. Все эти знания требуют много труда и времени, и не всем есть нужда в них вкладываться. Решив про себя так, он предложил: — А давайте не будем про лампы? Общее представление, думаю, вы уже получили. И так узнали, что мне приходилось чертить, но не рисовать, и я скорее начертил вашему монаху лицо, чем действительно нарисовал. Она с серьезным видом кивнула, но все-таки добавила: — Очень жаль, что не хотите про лампы… Мне правда стало очень интересно, хотя кино я мало смотрю. Просто у вас такая редкая профессия… — Все равно слушать об этом — утомительно. Давайте выберем что-нибудь попроще, чтобы разговор складывался ко всеобщему удовольствию. — Хорошо, — кивнула она, и они замолкли, некоторое время занятые изготовлением поделок. Не отрывая от очередного человечка глаз, Лаума с легким упреком спросила: — Что же вы? Попросили поговорить на другую тему — и замокли. По-моему, это не слишком-то вежливо… Кирилла ее замечание смутило, и он поднял на нее взгляд, но обнаружил, что она ничуть на него не сердита, не страдает от скуки в его обществе, а сидит с легкой улыбкой на губах, и так понял, что она мягко над ним подтрунивает. Или же?.. — Хотите, чтобы я предложил? — удивляясь самому себе, включился в игру он. — Или хотите, чтобы я? — Буду рад поговорить с вами о чем угодно. — О чем угодно? Обещаете? Или не стоит, потому что могу затронуть личное? — Вы можете попытаться. Но я не думаю, что настолько уж интере… — Настолько, — решительно перебила она, и на этот раз уголки ее губ заметно поползли вверх. Он усмехнулся. — И чем же? — Скажем… вашими волосами. Ничего, если спрошу? — и она метнула на него любопытный взгляд. — Конечно. В конце концов, все спрашивают. — Но вы не всем отвечаете? — догадалась Лаума. — Не всем, — эхом отозвался Кирилл. — Так почему вы носите такой длины? Они у вас, кажется, до бедер? Он кивнул, соглашаясь. — Не тяжело ли ухаживать? Нет, я к своим привыкла, многие женщины привычные, но неожиданно, что мужчина… — Решился носить такую длину? Понимаю. — Да. Наверное, у вас есть какая-то особая причина. — Есть, — глухо ответил он, а сам подумал, что едва ли когда-нибудь ей об этом скажет. Для Лаумы пришлось выбирать ответ понейтральнее. Он погрузился в раздумья, прикидывая, в каких словах получится объяснить поправдивее, а Лаума молча ждала его, давая шанс и на правду, и на красивую ложь. И он выбрал средний путь: не солгать и в то же время не сказать всей правды. — Я из тех детей, которые не давались стричься, — выждав еще минуту, спокойно начал он. — Неужели? — вскинула брови Лаума. — Именно. Хотите верьте, хотите нет, но мне легче вычесывать из волос всякое, подолгу мыть и сушить, чем подставиться под ножницы. Можете считать это кризисом моего доверия: мне не нравится, когда моим волосам угрожают. Шутка вышла неуклюжей, но Лаума с готовностью посмеялась. — Всего-то! Хотя, знаете ли, по сети ходят ролики, где маленькие мальчики криком кричат, не давая парикмахеру состричь их хвосты и косы. Хотите сказать, вы были так же капризны в детстве? Кирилл снова помолчал, прежде чем с чувством признаться: — Хуже. Много хуже. Вы не заставите меня выложить подробности, потому что они неприглядны, но я привык потакать себе с детства, и, похоже, так и останусь с этой копной. Прошу прощения, если вам она не по нраву. — Ну что вы, очень даже по нраву! Вы за ними хорошо ухаживаете. Как вы там выразились о моих украшениях? «Глаз не оторвать»? — Нет, что они «приковывают взгляд», — поправил ее Кирилл, хотя чувствовал, что занудствует. —Точнее и не скажешь. Про ваши волосы, — и Лаума улыбнулась ему намекающей на что-то улыбкой. Похоже, давала пространство для нового витка в этой игре. Одна беда, Кирилл не умел в нее играть, и впервые в жизни у него состоялся длинный диалог с прекрасной девушкой, которая, кажется, то ли мягко насмешничает над ним, то ли строит ему глазки. Однако совсем ненавязчиво, не предлагая себя, а скорее окутывая своим легким вниманием. Прежде он наблюдал такие осторожные игры только в кино. А современная жизнь на них бедна. Точнее, сами игры по своей сути остались, но теперь так грубы, так оскорбительны, что он совсем бросил ими интересоваться. И не позволял, чтобы его куда-либо втягивали. И, конечно, еще никто так изящно не хвалил его волосы. Вернее, другие охотно восторгались их длиной и цветом, тянулись потрогать, но никогда не хвалили его старательность. Уже много лет он платит за свое упрямство часами личного времени, и вот кто-то это упрямство увидел, не осудил и счел чем-то хорошим, а не дурным капризом. И в очередной раз Лаума своим невинным замечанием что-то затронула в нем, и Кирилл пока не представлял, чем может на ее доброту ответить. Подумав немного, он повел свою речь так: — Каждый раз мне удивительно вас слышать. То вы возвращаете мне имя, то хвалите волосы так, что мне самому они начинают нравиться. Мне кажется, в ваших глазах, Лаума, мир намного прекраснее, чем в моих, и мне любопытно узнать, что еще вы скажете. Думается, именно поэтому я не предлагаю тем, не спешу навязать вам разговор. Мне все хочется, чтобы говорили вы, а я только вас слушал. Ведь вы не только прекрасная рассказчица, но и обладательница поистине глубокого голоса, ласкающего слух. Не удивлюсь, если окажется, что вы поете… Он еще не договорил, а она почему-то вспыхнула щеками и бросила на него сияющий взгляд — темно-синие, под голубику, глаза заискрились светом. Кирилл поймал это странное движение чувств, остановился взглядом на ее лице, и, кажется, у него самого отразилось удивление, потому что она ответила ему тем же. Нет, она как будто что-то увидела в нем, и это пробудило ее любопытство. Получив комплимент, она как будто уронила его, но подбирать не стала, а жадно принялась искать в нем что-то, достойное ответной доброты. Было очень пасмурно, серо, и Лаума с ее темноватыми волосами и яркими глазами, покрытая выцветшей шалью, казалась единственным ярким пятном. Если не считать сломанных ирисов у нее в ведре, о которых оба начисто забыли. А те от дождя пахли все ярче и ярче: землей, дождевой водой и чем-то сладким и тонким, от чего сами собой трепетали ноздри. Свежесть и благоухание наполняли курилку, а они сидели и смотрели глаза в глаза, вдруг обнаружив, что те сплетены из разных цветных нитей, а не одного цвета, как может показаться, если особо не вглядываться. Лаума оттаяла первой и удивленно проронила: — У вас глаза… почти янтарные. Желтовато-карие. И вы почти как сова… с вашими темными цветами. Кирилл на ее впечатление неловко улыбнулся. Да, с глазами ему не повезло. Они придают ему скорее жуткий вид, чем флер необыкновенности. Если день неудачен, пасмурен и сер, а сам он ходит бледным как полотно, эти жуткие глаза становятся совсем хищными, и тогда окружающих от его вида берет невольная оторопь. В такие моменты его и за мертвого принимают, и за призрака, не представляя, как может не быть на лице естественных красок. Но куда хуже бывало, если кто-нибудь замечал его синие жилы, ярко выступающие под кожей. Говорят, некоторым женщинам такое нравится… Впрочем, сомнительно: обычно в противоположном поле ищут красоту и здоровье, легкий загар и розы на щеках, а не причудливую синюшность, напоминающую о киношных Франкенштейнах. Эти уродливые синие вены, толстая сетка жил, были одной из причин, почему Кирилл в любую погоду предпочитал закрытую одежду. За этими мыслями о своей неприглядной внешности Кирилл вдруг ощутил себя лишним рядом с Лаумой. Его смутило, что она заметила его неприятные глаза, подчернутые темной одеждой. Но что с собой сделать? Разве что уйти, чтобы не тревожить своим странным видом… Снаружи все еще лило, идти под ливень не хотелось, но Кирилл все-таки отвернулся от Лаумы, засобирался, раскрыл зонт и, вежливо ей кивнув, объявил: — Простите, что так неучтиво, но я вдруг вспомнил, что дома ждут сливки, за которыми меня послали, и без меня ужин не приготовить. Так что прощаюсь с вами, желаю доброго вечера и надеюсь, что вы оденетесь потеплее и возьмете зонтик, чтобы не простудиться. Разрешите уйти. Сказав все это торопливо и веско, он отвернулся от Лаумы и вошел в стену дождя — ему тут же намочило брюки, и в ботинках что-то захлюпало. Но едва он погрузился в свои мысли, как услышал за спиной: — Флинс! Он обернулся — Лаума стояла прямо под дождем, не беспокоясь, что промокла до нитки. Влажные волосы облепили ей подбородок и щеки. — Простите меня, Флинс! — крикнула она, стараясь перекричать шум дождя. Он на это ей коротко поклонился, как заведено у японцев, и, ничего не ответив, поспешил убраться с территории супермаркета. Нет, больше он к ней не зайдет…