[4]

Спустя несколько дней он снова оказался крайним, но на этот раз не из-за глупости и мягкотелости, а из-за ошибки на задании, из-за чего Патоличева подстрелили, и Никита справедливо велел все делать за него, пока простреленная рука не заживет. Патоличев же, и так не умеющий быть совестливым, стал загибать пальцы и требовать совсем несусветное, из-за чего порой приходилось обходить несколько супермаркетов. Но долгое время в супермаркет Лаумы удавалось не наведываться, пока дело не дошло до странной коробки хрустящих шоколадных палочек, которые здесь назывались «покки», и Патоличев потребовал обязательно фисташковые. Решив, что это последнее поручение и больше на себе он ездить не даст, Кирилл, скрепя сердце, направился к супермаркету Лаумы. Во всех других магазинах округи фисташковые «покки» уже вынесли — вкус появился совсем недавно и оказался очень моден. Еще по дороге ему показалось странным, что он решил ее избегать. В самом деле, какая беда оттого, что он с ней поздоровается, коротко поговорит, заберет коробку и вернется к своим, тут же позабыв об этой встрече? Совершенно никакой. И все невольные обиды, которые она нанесла (если их вообще можно назвать обидами) выветрятся из его головы через неделю-другую, а примерно через полтора месяца они и вовсе никогда не увидятся. И эта встреча навсегда останется из ряда забавных: и приятно вспомнить, и не жаль забыть. Так думал он, когда заходил в супермаркет, но на кассе его ждала вовсе не Лаума и не ее сестра, а самая обычная японка. Как и положено, она обслужила Кирилла по скрипту, уложила в пакет шоколадные палочки и пробила скидку. Чуть пожав плечами, Кирилл расплатился, забрал пакет и спокойно вышел из супермаркета. Что ж, похоже, Лаума уволилась. Или куда-то перевелась. В любом случае, история с ней закончилась, и новых встреч можно не опасаться. Кирилл вскинул руку и взглянул на часы: половина первого ночи. Жара спала. Мягко светили уличные фонари. Трещали цикады. Теплый ночной ветер трепал его волосы и подгонял в спину. Он уж было повернулся, чтобы пойти к себе, когда мощный порыв ветра принес ему иностранные слова, и это был не японский. Подозревая, что это может значить, Кирилл бросил взгляд на крытую курилку: так и есть, бледный огонек от ночника. Значит, она не уволилась. И никуда не ушла. Идти к ней не хотелось, но его разобрало любопытство, ведь отдельные слова как будто складывались в мелодию, и он решил подобраться чуть ближе, чтобы послушать. Он угадал: действительно, там сидела Лаума, и она пела не что-нибудь, а то, что он отлично знал, — «Герр Маннелиг». Не выдержав, он направился к курилке, и наконец-то уловил весь куплет: Герр Маннелиг, герр Маннелиг, завидный ты жених, За брак я подарю что только пожелаешь! То воля лишь твоя, скажи мне, не тая, Каков ответ? Так да или нет? Он прекрасно знал, о чем она поет, мог соотнести каждый отрывок и каждый куплет с теми переводами, которые ему доводилось читать. Но Лаума пела не на японском или английском, не на ожидаемом финском, а на шведском, причудливо выводя мягкие раскатистые «р», монотонно и очень торжественно. Но в то же время очень просто, и некоторые слова у нее получались совсем как в простой речи. Никакой музыки не было — один только ветер подпевал ей, но ее голос сам по себе был музыкален, чист и прекрасен, необычайно глубок, и Кирилл слышал, что она легко поет всей грудью, достает мрачные звуки из самого своего нутра, величаво и мощно. Удивительно, что она так старалась над каждой строкой, ведь, кажется, не ожидала, что ее будут слушать. Она скорее исполняла некий ритуал, чем действительно пела. Одурманенный ее пением, он прикрыл глаза и вообразил, что она так поет под какой-нибудь черной сосной, уходящей в небеса; поет, закутанная в тьму, и перед ней жарко горит костер, в который она бросает кости животных, и те трещат, лопаются, откатываются к ее ногам с уже причудливым рисунком, готовые поведать, что ее племя ждет в следующем году. Так ему виделось, пока он слушал один куплет. А в другой она привиделась ему над черной водой, распустившей влажные волосы, расползшиеся змеями по ее белым с узорами одеждам. Руки ее плели венок из папоротника и полевых цветов, а ступни утопали в мокром болотном мху, усыпанном голубикой — такой же синей, как ее глаза во мраке. Кирилл моргнул, прогоняя видение. Ему чудилось, что она заклинает его, обращается к нему, ждет от него ответ, и ответить он должен. Когда он вошел к ней в курилку, она смотрела прямо на него своими серьезными синими глазами. У рта образовалась горькая складка, говорящая о покорности судьбе. И что этот момент судьбоносен, знали уже оба. Она не стала ему улыбаться, ласкать взглядом, говорить слова приветствия. На ее бледном лице держалось торжественное выражение неминуемости. Некоторое время она зорко вглядывалась в его глаза, после чего проронила: — Я звала вас три дня, и под конец третьего вы пришли. Эта песня свела моих отца и мать, а теперь и нас свела. Значит, так должно быть. Скажи Кириллу такое кто-нибудь другой, он бы только снисходительно покачал головой, подумав, что в этом много нарочитого, глупого, случайного и условного, как в кино или пьесе. Но они были в чужой стране. Едва знали друг друга. И ничто не обещало им встречи. Никакой связи, кажется, между ними нет, однако вот она, и то, что она натянулась как струна, чувствовали уже оба. Но что сказать ей на это? Он решил, что благоразумнее смолчать. Впрочем, она легко приняла его нежелание отвечать, поняла, что за чувство его взяло, поэтому сама начала излагать, что ей от него нужно. Но прежде она шокировала его так, что он долго не мог отойти от того, что слышит: — Я знаю, кто вы такой. Знаю, что вы никакой не осветитель. Я узнала вас на записи камер, которые подсмотрела. И так поняла, что я могу к вам обратиться. Попросить вас помочь мне. Думаю, вы куда свободнее меня, больше знаете, что можно сделать. Либо вы спасете меня, либо мне придется себя убить. И я не шучу и не шантажирую вас — вы мне ничем не обязаны. Но если… если наши беседы хоть что-то стоили, то прошу выслушать меня и только тогда решить, как вы поступите. Вы можете пригласить меня к себе? — Зачем? — прошелестел он. — Потому что, Кирилл Чудомирович, рассказ будет долгим, надо где-то сесть, а тут сидеть небезопасно. Я рискнула всем, пока мои сестры не хватились, и завтра меня уже никто не отпустит. Но и сейчас сюда могут нагрянуть, и я не уверена, что это будут мои сестры. К счастью, одна больна. И да, вы не ослышались: к счастью. Только тогда он отмер, шевельнулся и, спрятав нос в ворот своей парки, глубоко задумался. Однако она торопилась, ждать его не могла, а потому спросила: — Ваш ответ «нет»? Вы не хотите меня слушать? — и она грозно встала, звеня монистом под своей шалью. — Нет… Мне просто некуда вас привести… — все так же тихо ответствовал он. — То есть вы… живете не один? — она сделала несколько шагов, и ему показалось, что Лаума на него наступает. — С братьями… по оружию, — мертвенным голосом закончил он. Его ответ как толкнул ее в грудь: на лице отразился ужас, но Лаума быстро справилась с собой и поспешила извиниться: — Простите… Да, я знаю, кто вы такой, но какие ваши обстоятельства… нет. Что ж, похоже, я зря навязалась, и выбор у меня только один… — Почему вы хотите себя убить? — прервал ее Кирилл. Она склонила голову и быстро пожала плечами. Отвечала она просто, без драмы, как человек, обязанный заняться крайне неприятным, но нужным делом. — Потому что это лучше, чем то, что меня ждет. Понимаете, если оставлю все как есть, я и так не переживу осень. Но умирать буду долго и мучительно, возможно, меня будут резать по кускам, и это куда страшнее, чем решиться раз. Где-нибудь… оступиться. Или… Может, если вам несподручно меня куда-то отвести и выслушать, вы согласитесь в качестве жеста доброй воли убить меня? Вам не впервой… И вы все сделаете чисто и быстро, да? Надеюсь, я даже не почувствую боли… Она осеклась, потому что встретилась с его взглядом. И, кажется, он смотрел на нее дикими глазами, раз она отшатнулась и поспешила скороговоркой закончить: — Нет, простите, я же вам не заплачу, а без платы какая уж смерть? Повторяю, вы мне ничем не обязаны, и я должна решиться на все сама. Но что за ужас в этой стране! Куда ни пойду — всюду ограды от самоубийц. Мне бы в другой раз радоваться, что людей берегут, а теперь мучусь, не зная, где место выбрать! Закончив возмущаться, она в досаде всплеснула руками. И только тогда к Кириллу вернулось все его самообладание. Он приказал себе успокоиться, задавить все чувства, рассмотреть ситуацию со всех сторон, предельно рационально. В самом деле, что именно она могла о нем узнать? Почему все это говорит? И с чего ему Лауме верить? Может быть, она актриса погорелого театра? А может, просто не в себе? Вернув себе хоть толику профессионализма, он решил для начала послушать, что она скажет, отнестись к ней с холодным вниманием. Если она играет или выжила из ума, он вскоре это поймет, закажет ей такси и распрощается с ней навсегда. Вероятность, что все закончится так, составляла где-то под девяносто процентов. Но остальные десять он и рассматривать не хотел — ему было по-настоящему страшно. Годы службы выработали у него своеобразное предчувствие опасности, и никогда еще так громко не бил внутренний набат. Но куда ее вести? Он поднял руку, стиснутую перчаткой, чуть прикрыл рот и нос и глубоко задумался. Отели, насколько он знал, в Японии уже не принимают гостей. Его не пустят с девушкой после двенадцати ночи, если он не предоставит свидетельство о браке… Значит, остаются только лав-отели? А знает ли Лаума, куда они пойдут? Согласна ли на такие условия? Но кто в здравом уме пойдет в лав-отел с незнакомцем? Помолчав еще немного, он глухо, не отнимая ладони от носа и рта, сказал: — Мы с вами можем пойти только в лав-отель. Конечно, отойдя подальше. Со звукоизоляцией там плохо, рассказывать будет не очень удобно… С другой стороны, посторонние звуки исключат, что нас подслушают. — Уже бывали? — после некоторой паузы, горько спросила она. — По работе, — все так же глухо откликнулся он. Ее передернуло. Похоже, она все-таки знала, кто он такой. — Пойдемте, — чуть погодя обреченно согласилась Лаума. — Мне уже все равно, чем это кончится. Поэтому… пойдемте.

***

Этот лав-отель они нашли с помощью гугл-карт, пройдя несколько кварталов, и там он был не один. Кажется, кто-то предприимчивый выкупил целый двор, где устроил мини-Кабуки-тё. Зайти можно было куда угодно, и они выбрали наименее кричащую вывеску. Коридор их встретил прохладой и каким-то резиновым запахом. От чего он шел, инстинктивно не хотелось знать. Впрочем, всюду было стерильно чисто, темно, пусто, и номер Кирилл покупал в автомате, а не в крытой кассе. Также на гостевую карту предлагали положить денег, чтобы оплатить дополнительные часы и дополнительные услуги, и Кирилл сразу оплатил время до семи часов утра. Лаума была рядом и, кажется, считала каждую иену. Когда они двинулись к номеру, она, не скрывая горечи и стыда, сказала: — Вы заплатили столько, сколько я за неделю не зарабатывала… У меня ни иены собой, а разговор со мной так дорого вам стоил… Я даже не знаю, чем вам отплатить… — Не нужно, — поспешил отказаться он. — Что бы вы ни захотели мне сказать, денег я с вас не возьму. Считайте, что я просто оплатил условия, чтобы вас выслушать. — Удивляюсь вашей доброте… — выдохнула она. «А я удивляюсь своей глупости…» — подумал он, но слишком уж равнодушно. Может, от него хотят так избавиться? Ну так что ж. Перед смертью не надышишься, и надышаться хочется, только когда жизнь хороша. А хороша ли его? Большой вопрос.

***

Им достался черный, почти готический номер с «атласными» черными стенами и двумя кроватями. Одна была чудовищных размеров и очень роскошной, с бархатным пологом и богатой драпировкой; другая — поскромнее, и Кирилл, приглядевшись, обнаружил, что это козетка с бархатной обивкой и посеребренными гвоздями. В довершение в номере были два вольтеровских кресла, приставленные к кофейному столику. Имелся и широкий плазменный телевизор, который отчего-то не хотелось трогать. Легко представить, что там их ждет, если они нажмут на кнопку пульта. От греха подальше Кирилл убрал его первым же делом. Также в номере имелась обувница и вешалка, устроенные на манер любой японской прихожей, и это сильно контрастировала с европейским дизайном номера. В целом они оказались в «вампирском рококо», и от кричащей безвкусицы что у Кирилла, что у Лаумы сводило скулы. Они переглянулись и сразу поняли, что единодушно недовольны номером, но менять его было слишком затратно, и они нехотя смирились. Оставив парку на вешалке, Кирилл прошел к телефону и заказал по внутреннему номеру горячего чаю. К их с Лаумой удивлению, его подали через десять минут. Причем так, что они с персоналом не встретились. Просто им оставили тележку с сервизом и фирменным угощением, позвонили в номер и торопливо ушли. Пока он исполнял все, что требуется от гостеприимного хозяина, Лаума почему-то смотрела на него во все глаза. Поймав ее взгляд, Кирилл догадался, что она впервые видит его фигуру, понимает, как он устроен и насколько у него длинные волосы. Его это открытие не то чтобы смутило. Он устало смирился, что в эту ночь им предстоит много что открыть. А может, и самим открыться. Но ничего неприличного в его мыслях не было: он воспринимал лав-отель как самые обычные меблированные комнаты, а от всех неудобных деталей, которые могли бы разрушить его хрупкую иллюзию, он с ходу избавился. Устроились они в креслах, друг напротив друга. Кирилл уже разливал им чай, когда Лаума сняла крышку с единственного блюда, которое им подали, и обнаружила там огромный десерт, напоминающий… хлеб со сливками? Украшенный голубикой? Рука у нее дрогнула, и она уж было закрыла крышку, но Кирилл мягко сказал: — Если голодны, попробуйте. Я его не заказывал, но раз дали, значит, входит в стоимость. Не пропадать же добру? Или у вас аллергия на мед? Лаума покачала головой и покраснела яблочками щек. — Нет, я просто впервые такое вижу… Не представляю, что это и как это есть, — испуганно призналась она. — А мед я очень… люблю. — Значит, вам сегодня повезло, — не меняя тона, подсказал Кирилл. Чтобы вывести ее из затруднительного положения, он сфотографировал десерт, загрузил в гугл картинку и быстро нашел, что им подали. Огромный хлеб с медом и сливками назывался «ханито» и считался пирожным. Он передал Лауме смартфон, где она прочла все про это пирожное и посмотрела короткие видео, как его едят. Вооружившись ложкой, она несмело собрала с хлеба сливки, голубику, зачерпнула, как оказалось, мороженого, и осторожно отправила в рот — зрачки у нее расширились, глаза счастливо блеснули, и то, как она обрадовалась, согрело Кириллу сердце. Весь этот час, с момента, как они встретились в курилке, на Лауме лица не было, но благодаря странному хлебу и сливкам она ожила и как будто пришла в себя. Он не стал ее торопить вопросами, а просто взял свою чашку и стал медленно пить, удивляясь тому, что им расщедрились налить не самый плохой чай. Видимо, этот номер оказался достаточно дорогим, раз им сделали подарок и хорошо обслужили. Или дело в оплате часов? По мере того как Лаума лакомилась, она стала внимательнее поглядывать по сторонам, и в ее глазах Кирилл прочел закономерный вопрос, на который охотно ответил: — Другие комнаты были еще хуже. Сомневаюсь, что вы бы захотели поговорить в декорациях космического корабля или у стенда с… плетями. От его признания она на мгновение перестала жевать и послала ему испуганный взгляд. Он ответил ей серьезным выражением: — Я не шучу. Придется нам смириться, что лучше этого ужаса мы комнаты не найдем. Да и есть ли силы искать? Мне кажется, вам нужно отдохнуть. Она на это чуть помрачнела и быстро кивнула. — Да, вы правы. Да и как мне выбирать? Спасибо, что позаботились обо мне и уберегли от многих других… душевных потрясений. Мне кажется, комнаты с плетями я бы не выдержала. Вы, без преувеличений, мой спаситель… Сказав так, она отложила ложку, и Кирилл увидел, что после упоминания плетей аппетит у нее начисто пропал, из-за чего мысленно укорил себя. И надо же было про них сказать! К чаю она даже не притронулась, а когда вновь подняла на него глаза, выражение у нее было самое жалобное. Она казалась до того ранимой, что сжималось сердце. Притом Кирилл, стараясь не поддаваться сочувствию, не мог найти в ней ни тени притворства. Он видел каждое движение ее души, улавливал, как в ее голове бродят чудовищные мысли, и теперь пришла пора узнать, каковы они. Разомкнув губы, она повела рассказ не своим голосом, и Кириллу показалось, что она говорит о ком-то другом, а не о себе. Похоже, говорить, не отстранившись, для нее было слишком больно.

***

Она родилась в крошечном городке, в лесной глуши, в особом анклаве. Мать у нее шведка, обучила в раннем детстве ее шведскому языку, но больше шведский Лаума знала по песням, оставленным ей в наследство. Отец был финн, и он увез мать из Сорбонны, где она изучала искусство европейского Средневековья. Мать не знала, что ее ждет, кого она родит, как кончится ее жизнь. Отец Лаумы был очень красив, а она — очень молода. Но за год все узнала. И трижды пыталась бежать, за что на третий раз ей переломали ноги. — А потом, когда мне исполнилось двенадцать и у меня было первое лунное кровотечение, отца и мать сожгли на костре, чтобы дать достойную жертву богине. Предполагается, что в этом году мы, то есть я и богиня Лауме, сольемся в одну сущность. Это будет в августовское новолуние, двадцать седьмого. Я знаю, как это звучит… Она судорожно вздохнула и всхлипнула. Из ее глаз брызнули слезы и покатились по щекам. Усилием воли Лаума не дала себе скривиться и разрыдаться. Утерев щеки, она бесстрастно продолжила: — Мой анклав не имеет названия на других языках. Это сверхрелигиозная, истово верующая группа. У нас и шведы, и финны, и другие… кто живет в Северной Европе. Главное, чтобы кожа была белая, лунная… Цветные — богохульство. Знаю, ужас так говорить, как это далеко от современного мира и современных ценностей! Но таковы поверья в нашей… — Секте, — подсказал Кирилл. — Да, в секте, — кивнула Лаума. — А вы верите? — мрачно спросил он. — Я? — по щеке Лаумы вновь покатилась слеза. — Нет, Кирилл Чудомирович, я уже ничему не верю. Я в ужасе. И я давно в ужасе, но я не знала, как можно жить иначе. А сейчас, когда уже доведена до крайности, я понимаю, что, чем так жить, лучше не жить вовсе… — Почему? Разве вам что-то угрожает? — равнодушно спросил он, хотя не меньше нее пришел в ужас. Но верить ей не спешил — ждал, когда она либо в чем-то расколется и сдаст, и так он узнает, что она солгала, либо докажет ему все до самой ничтожной мелочи, и тогда не поверить будет нельзя. — Да, — и она заметно сглотнула. Похоже, ей перехватило горло. — Я не просто должна слиться с богиней, но вдобавок выйти замуж за нового… скажем так, вождя анклава. У нас много ячеек, по всему свету. Кажется, и в Китае, и в Японии… везде, где пройдет священный олень, ведь название у нашего анклава иносказательно посвящено этому тотемному животному. Но я не буду пытаться объяснить, не смогу, это все надо на шведском, финском, а вы их не знаете… Он кивнул, принимая к сведению, и только хотел кое-что уточнить, как Лаума почти истерично выпалила: — Я смирилась с этим, знала, что буду женой вождя, что возглавлю нашу церковь, но потом… потом я увидела, какой он, и поняла: не могу! Я не выдержу этого ужасного мальчишку! Он так юн! И так жесток! Милостивая луна, как можно назначать его наследником?! Он же режет людей удовольствия ради! Последнее было явно криком души, после которого Лаума, не выдержав, разрыдалась. Она плакала горько, по-детски, утирая как придется струящиеся по щекам слезы. Кирилл не знал, что с ней делать, как ее утешать. Каждый ее всхлип отзывался незнакомой болью, поднимал в нем какой-то тихий зловещий гнев, но чем именно помочь, он не мог представить. В конце концов он не придумал ничего лучше, чем молча встать и сходить Лауме за пачкой салфеток. Такая всегда в японских отелях где-нибудь лежала, и он довольно быстро нашел упаковку. Усевшись обратно, он протянул Лауме пачку, и та, еще раз громко всхлипнув, трясущимися руками приняла ее, вытянула первую салфетку и стала кое-как утирать лицо. Ее синие глаза, омытые слезами, на фоне раскрасневшихся щек стали совсем темными. И теперь ничем не отличались от голубики в десерте, который она бросила есть. — И вы с этим пришли к убийце, госпожа Лаума? Из огня да в полымя? Разумно ли это? — подождав, когда она успокоится, тихо спросил Кирилл. Она помотала головой. — Конечно, нет. Но я не видела, чтобы вам доставляло удовольствие убивать, — сладким от слез голосом сказала она. — Вы меня не знаете. И не наблюдали в деле, — попытался отмахнуться Кирилл. — Нет, видела. — И где же? — У своего будущего мужа, — сказала Лаума и вперила в него внимательный до жестокости взгляд. — На записи. Я ведь уже сказала, он любит пытать людей, убивать самолично, но тут он не мог рисковать — устраняли предателей, побочную ветвь. Их заказали вашей команде осветителей. И собрали все записи с камер. Я увидела, как вы в одну выстрелили. Ваши волосы я ни с чем не спутаю. Этими словами она во второй раз за день шокировала его. Она застыл на месте, не в силах пошевелиться. Деталей было так много, что отрицать уже не имело смысла. Все так. И это все случилось две недели назад. Никита говорил, что к ним постучались шведы, оставили заказ и закидывали их пачками евро. Значит, они готовились к свадьбе и к смене главаря. И как раз поэтому, когда все пройдет удачно, в конце августа вся команда «осветителей» поедет дальше, на другие гастроли. Больше крупных заказов не будет, так зачем оставаться в Японии? — Вы видели… мое лицо? — уточнил Кирилл севшим голосом. Она помотала головой. — Нет, только волосы. Никто бы не придал значения. Подумали бы, что парик, маскировка и прочее — такие они необычные. Но я слишком долго смотрела вам в спину. И на них. Конечно, я не могла не узнать… — Это радует. Формально мне нет смысла вас убивать. Она издала сдавленный смешок и послала ему взгляд, в котором читалась непередаваемая тоска: — Лучше убейте. Я знаю ваш голос, вашу фигуру… всего вас. К чему оставлять свидетельницу? А мне не придется платить вам за эту бесценную услугу. Когда они договорили, воцарилась гробовая тишина. Оба понимали, что вариантов всего три: либо он ее поймает и сдаст шведам живьем, передаст, так сказать, с рук на руки жениху; либо он ее убьет, а потом сбежит, если жених ее труп не примет; либо они сбегут вместе. Однако Лаума неожиданно предложила четвертый вариант: — Мне кажется, я обрекла вас на страшное… Если мой будущий муж узнает, что мы с вами говорили… здесь, — «лав-отель» она произносить отказывалась, — то мы оба умрем. Так что, пожалуй, разумнее уже умереть вместе. Кирилл поднес к лицу руку, все еще стянутую перчаткой, — он даже для чая ее не снимал, — потер самый кончик носа, задумался и только потом решил уточнить: — Так сколько вашему жениху лет? Говорите, он очень юн? — Недавно исполнилось восемнадцать. Его зовут Лоэн…