[8]

Они сняли тот же номер, и Кирилл сразу отправил Лауму в душ, чтобы высушиться и согреться. Насколько он помнил, ванную комнату оборудовали не только стиралкой, но и сушилкой, и довольно мощной: высушить вещи можно было всего за пятнадцать минут, поэтому беспокоиться о сменной одежде не пришлось. На крайний случай им выдали халаты. Она вернулась примерно через двадцать минут, в своей повседневной одежде, и, как видно, тщательно высушенной. К тому времени им снова подали чай с ханито. Но прежде еды они, отодвинув кофейный столик, устроились друг напротив друга поближе, и Кирилл смог разглядеть все царапины Лаумы. Самая глубокая рассекала гладкую правую щеку, на левой же виделись небольшие следы ногтей. Складывалось впечатление, что на Лауму напала какая-нибудь средней крупности кошка, но нет, всего лишь «сестра», не желавшая выпускать ее за порог. Тихо вздохнув, он вскрыл пачку ватных дисков, флакон спирта и принялся тщательно обрабатывать свои перчатки, чтобы уже потом взяться за ватные палочки. Пока он занимался этими приготовлениями, Лаума, всклокоченная после душа, пыталась убрать с лица волосы, которые у нее, видимо, не до конца высохли и кое-где распушились и закрутились в кольца. Прежде чем очерчивать царапины антибактериальным маркером, он решил все-таки пройтись ватной палочкой поглубже, надавливая на кожу, опасаясь, что ногти у сестер Лаумы были не слишком чистые. А уже потом, для закрепления успеха, прибегнуть к маркеру. Взяв смоченную в спирту палочку поудобнее, так, чтобы держать ее подальше от перчатки, Кирилл уже потянулся к Лауме, когда та, подняв на него удивленные глаза, перехватила ему руку: — Не снимете? — понизив голос, спросила она. Он едва заметно покачал головой. — Почему? — проронила она еще тише. — Не могу. Это профессиональное, — в тон ей, так же тихо и кратко пояснил Кирилл. Она вдруг, чуть прикрыв глаза, судорожно и глубоко вздохнула. Его кисть она так и не выпустила, но дала приблизить и наконец-то заняться царапиной. Но едва он слегка провел по коже ватной палочкой, как Лаума чуть скривилась и выдохнула сквозь зубы. Этого шипения он почти не слышал, но все равно понял, что ей щиплет, и машинально подул ей на щеку, чтобы стало легче. Она вздрогнула, перевела на него торопливый взгляд и вместе с тем ловко забралась двумя пальцами за ворот перчатки, заставляя дернуться уже его и тоже выдохнуть сквозь зубы — неожиданное прикосновение Кирилла обожгло. Кажется, они одновременно уставились друг на друга с испугом. Кроме того, Лаума почему-то стала медленно рдеть, хотя ничего особенного между ними не случилось. Вместе с щеками, наливающимися здоровым румянцем, стремительно синели и ее глаза, в которых застыла какая-то отчаянная решимость. Высвободить руку из ее хватки он не успел, как и толком отнять от лица Лаумы — она перехватила его кисть другой рукой и одним легким движением сдвинула рукав тонкого свитера до самого локтя, одновременно проводя пальцами по всем его жилам — Кирилла передернуло. Он еще прийти в себя не успел, как ее пальцы вновь прошлись по тому же пути, вычерчивая каждую выступавшую синюю вену и бледную жилу. Другой же рукой она забралась пальцами в перчатку еще глубже, и теперь он чувствовал кончики ее ногтей на запястной складке и далее. Если бы он умел краснеть, она бы его, вне всяких сомнений, заставила. Однако не с его малокровием пылать щеками: он просто на минуту-другую забыл как дышать, а когда вспомнил, из его груди вырвался тяжелый вздох. Вместе с тем Лаума с едва слышным влажным звуком разомкнула губы — нервы у него натянулись до предела, и он подмечал все до чрезмерного остро. Несколько мгновений они потерянно смотрели друг на друга и слишком громко и тяжело дышали. Как выпутаться из этой ситуации, Кирилл не знал, но и выпутываться не слишком-то хотелось. Он чувствовал, что куда-то проваливается, что в голове у него звеняще пусто. Все его внимание заняли ее нежные пальцы, которые осторожно гладили его, упорно вычерчивая каждую жилу. Скорее всего, потому он совершенно упустил из виду, когда вторая рука Лаумы ловко стащила с него перчатку. Завороженный осторожными и нежными прикосновениями, от которых начинала дыбиться кожа и разбегаться щекотные мурашки удовольствия, он всего лишь рассеянно моргнул — а перчатка уже отлипла от пальцев. Кирилл попытался было ее перехватить у Лаумы, но та оказалась ловчее, и перчатка просто упала между ними вместе с теперь ненужной ватной палочкой. Следом девичьи горячие пальцы, почти шелковые на тыле и гладкие на внутренней части, неловко сжались на его прохладных и грубоватых — он тут же почувствовал нагретый металл ее колец. Он попробовал было отнять от Лаумы руку, но та настойчиво пальцы сжала, после чего рывком перехватила и переплела их вместе со своими, одновременно укладывая его руку к себе на колени. Вместе с тем Лаума заставила к себе потянуться, и он оказался так близко, что она, оставив его жилы в покое, вдруг робко подняла руку к его лицу и, пока еще не притрагиваясь к нему, прошептала: — Можно? Он не понял, о чем она просит, попытался было разомкнуть уже пересохшие губы и ей отказать, но не успел — она невесомо отвела от его уха мелкую вьющуюся прядь и тем, кажется, дала к себе привыкнуть. Он снова тяжело вздохнул: волосы были его слабостью и непреходящей болью. Он не любил, когда их касаются, но прикосновение Лаумы его не отвратило. Более того, что-то внутри требовало, чтобы он позволил сделать так еще. И еще. Пока он сверялся со своими чувствами, Лаума выпустила его пальцы из хватки и заскользила одними кончиками по перевернутой ладони, по обнаженной кисти и все выше, выше, до самого локтя. Одновременно она осторожно вплела пальцы свободной руки в его прядь рядом с ухом, захватив волос больше, и медленно провела, как бы расчесывая — волосы мягко потекли, пропускаемые через пальцы, и вскоре вернулись на место, нигде не спутавшись, нигде не зацепившись. Никакой боли у корней Кирилл не почувствовал. И от этого он снова шумно вздохнул. Ощущения были настолько сильными, что он уже не заботился, что подумает о его вздохах Лаума. Что-то мучительно сдавливало ему грудь, и это чувство обещало: если он не вздохнет, не выпустит это стеснение, эту зарождающуюся боль, его просто разорвет. Они не говорили. Точнее, не могли ни слова сказать. Говорили только их взгляды. И ее прикосновения, к которым он из последних сил не хотел прислушиваться. Его душила эта искренняя чистая ласка, где в каждом движении чувствовалось принятие. Или что-то большее, что Кирилл не осмеливался назвать, чтобы окончательно этому не покориться. Как же он жалок и ничего не стоит! Такая малость — а он уже не в себе. Растерял последние ошметки профессионализма, ни о чем больше не думает и ни о чем не тревожится. Если кто-нибудь вздумает его пристрелить здесь и сейчас, злоумышленнику это, несомненно, удастся. Между тем Лаума все приноравливалась к нему, и ее первые неловкие движения сменились уверенными поглаживаниями, притом она так искусно дозировала нежность, неторопливость, стремительность и легкость, что Кирилла стало пробирать до самого нутра. Кожа вздыбилась крупными мурашками, волоски на загривке поднялись, мышцы стали ватой. И хотя его отчаянно трепали эти безумные ощущения, из них двоих краснела только Лаума. Притом краснела за двоих. Утопая в ее ласке, он едва нашел силы спросить себя, что она такого в нем видит, что так рдеет. И почему его вид доставляет такое… удовольствие? Зрачки ее расширились, влажные губы она разомкнула и дышала так явно, что он не просто слышал ее дыхание, но и видел, как часто вздымается ее полная грудь. Ее взволнованный вид смущал его, тревожил, и ему все хотелось обернуться, чтобы увидеть кого-то за собой. То, что она вся обращена к нему, казалось ему каким-то недоразумением. Он грелся в лучах ее принятия, возможно, уж слишком жаркой симпатии, но они же прожигали тонкую кожу его чувств, отчего он за удовольствием мучился нестерпимой болью. Не может же она… не должна же она?.. Почему все это достается именно ему? Он даже назвать эти чувства боялся. Не смел их во что-либо облечь. И еще больше он боялся признаться себе, что чувствует сам. Нет, в таком уязвимом положении он еще не бывал. И только Кирилл задумался об этом, как рука Лаумы дрогнула, и одно из ее колец чиркнуло его по нежной коже. Вышло очень неожиданно — он дернулся и рывком высвободил руку. Все случилось грубо, на инстинктах. Ему было не слишком больно, просто царапина бесцеремонно вырвала его из задумчивости, и тело поступило так, как было обучено поступать. Вместе с тем он отточенным движением скрыл руку за рукавом, как привык делать, пряча нож или циферблат часов, которых в тот день с ним не было. Проделав это, он поспешил отсесть от Лаумы и опустить голову, частично скрывшись за отросшими волосами. Он сам чувствовал, что вдруг от нее спрятался, захлопнулся, как будто жалея, что поддался на минуту-другую слабине. Она же издала какой-то звук, в котором он почувствовал досаду, резко встала и, всплеснув руками, стала судорожно свинчивать и сдирать с пальцев кольца. Он понял, что она делает, только когда первые, звякнув, упали на кофейный стол. Некоторые из них покатились и сорвались с него на пол. Привлеченный звуком, Кирилл вскинул голову и поймал на лице Лаумы странное отчаянное выражение. Она была зла, но, кажется, не на него, а на кольца, с которыми страстно расправлялась как со своим злейшим врагом. Всего пара мгновений — и руки у нее очистились: ни колец, ни браслетов. Она срывала их без жалости, без жалости же бросала, и Кирилл, как завороженный, наблюдал за этим, толком не понимая, что именно спровоцировало такое движение души. Ее остановили только кольца на указательном, которые она, кажется, никак не могла сдвинуть. Она тянула себя за палец, что-то пыталась крутить, но ничего не выходило, отчего получалось, что она как будто заламывает руки. Переведя дыхание как можно тише, Кирилл, приказывая себе успокоиться, медленно поднялся с кресла и осторожно приблизился к ней рассерженной. Лаума обернулась к нему досадливо и резко, но, наткнувшись на его выражение лица, тут же смягчилась и, по-прежнему рдеющая, застенчиво прошептала: — Простите, не снимаются. Кажется, въелись… — Ничего, давайте я вам помогу, — чуть громче сказал он и осторожно отнял ее правую руку от груди, к которой Лаума ее прижала. Она охотно далась, и он медленно распрямил ее правую руку, а после осторожно разжал ее пальцы, чтобы тщательно изучить указательный. На нем было пять серебряных колец, расположенные хитрым образом. У самого основания было кольцо с фигуркой растущей луны, и оно, кажется, впивалось сильнее других четырех. Сразу за ним шло простенькое кольцо-ободок. После него — кольцо с фигуркой полной луны. Затем — еще один ободок, но уже ажурный. И, наконец, кольцо с фигуркой убывающей луны, которое довольно легко снялось. Похоже, Лаума так распереживалась, что не стянула его сугубо из-за досады и перевозбуждения.  Сам Кирилл чувствовал себя спокойно, и когда он потянулся за кольцами, то, что было с убывающей луной, легко скользнуло ему в руку. То же самое было с ажурным ободком и полной луной. Но два последних сидели крепко. Подумав немного, он тихо сказал Лауме: — Подождите, я отлучусь ненадолго. Кажется, я знаю, как их снять. Отойдя от Лаумы, он вышел в прихожую их номера, подошел к парке и зашарил во внутреннем кармане. Очень скоро он нашел одноразовую медицинскую маску, какую часто носят в общественном транспорте в Японии, чтобы уберечься от вирусов. У нее была достаточно крепкая резинка для ушей, при этом она легко отрывалась. Добыв ее и оставив в кармане вторую перчатку, он следом пошел в ванную, где вымыл руки и обнаружил, что кроме мыла, как и ожидалось, в один из дозаторов налили крема. Взяв немного, Кирилл вернулся к Лауме и снова принялся за дело. Он продел сначала под одно кольцо, потом под другое резинку от маски, обмотал вокруг пальца, тщательно смазал его и все предметы кремом, и, закрепив конец, принялся медленно крутить оба кольца, заставляя их скользить по резинке. К его удивлению, маленький трюк получился тут же: оба поддались и меньше чем через минуту соскочили ему в руку. Раздался счастливый вздох — Кирилл поднял глаза и встретился с сияющим взглядом Лаумы. Она рдела довольным румянцем, и на ее губах играла загадочная, почти мечтательная улыбка. Она его удивила, только он ничего не сказал. А вместо этого, вновь отойдя, отправился искать влажные салфетки в номере. Вернувшись уже с ними и распечатав упаковку, Кирилл вновь взял Лауму за руку и тщательно вытер ее пальцы и ладони. Зачем он это сделал, а не предложил ей взять салфетки и справиться самой, он и сам не знал. Отчасти так случилось потому, что он привык любое дело доводить до логического конца. Только, подавая ей снятые кольца, он с любопытством спросил: — Наверное, они что-то значат? Раз сидят на пальце так плотно? Вы ведь давно их носите? — С двенадцати лет, — кивнув, негромко ответила Лаума, и улыбка не сходила не только с ее уст, но и крылась в тоне, приправленная нервной веселостью.  — Стало быть, я угадал, и что-то они значат… Простите, что интересуюсь, но… что? — почти не настаивая, осведомился Кирилл. Что-то подсказывало ему, что сейчас Лаума откроется с неожиданной стороны, и он узнает тайну, почему она с таким удовольствием рдеет перед ним. Она взяла у него кольца и показала по очереди, называя каждое своим именем и кратко описывая его назначение: — Нарастающая — «Дева и Невеста», кольцо для девичества. На свадьбе его снимают и заменяют на следующее. Полная — «Жена и Мать», носится сразу после свадьбы, поскольку считается, что зачинают сразу после обряда. Убывающая — «Старуха и Смерть», его надевают ниже всех, когда прекращаются все лунные кровотечения. И, конечно, снимают только со смертью. Объяснение показалось Кириллу сказочно красивым. И вместе с тем он понял, что это часть какого-то обряда инициации. Похоже, на свадьбе Лауме придется поменять кольца местами. Осененный этой разгадкой, он не слишком вежливо уточнил: — Для обручального кольца у вас палец указательный? — тем самым подразумевая порядки ее культа. — Да, — проронила она, вместе с тем кивая, и ее румянец стал еще гуще. Следующая догадка ошеломила его. И он не сразу нашел в себе мужество спросить и договорить толком, потому что предположение было уж слишком невероятным. — И если поменять местами… на указательном, то вы… — Да, — легко согласилась она и засмеялась так, будто это принесло ей большое облегчение. Отсмеявшись, она, счастливо сверкая глазами, протянула ему обратно все пять колец и заставила взять их в руку. Он не посмел отказаться, оттолкнуть ее. Точнее, он попытался с ней спорить, но было уже поздно. — Вы уверены? Зачем вам нужно, чтобы я?.. И не создаст ли это угрозу вашей жизни? — напряженно спросил Кирилл. Голос стал сдавать, и последнее он скорее прошелестел. — Уже поздно. Это вы сняли девичье кольцо, а не я сняла. Кажется, я уже говорила, что песня свела нас, и вот вы, сняв кольцо, дали мне ответ, — просто объяснила она. — Но я не в вашем культе… Не знаю ваших обрядов… И вы меня совсем не знаете, — почти не чувствуя в душе сопротивления, попытался напомнить он. — О, это все равно. И если вы не наденете их как подобает, вы просто обесчестите меня перед моим народом и Луной. Воля ваша, вы можете отказаться и бросить меня. Но хотя бы сейчас для меня все случилось правильно. Лаума объясняла ему мягким проникновенным голосом, в котором звучала неумолимая правда. Да, она не заставляла его, он сам, не понимая, что делает, завладел ее девичеством. И да, она рада тому, как все обернулось, даже если ее надежды и чаяния не оправдаются. А что до него… жизнь подкинула ему вызов, призвала его для обряда, и если он останется глух к нему, больше шанса побыть кем-то превыше жалкого Флинса, превыше ничтожного мяса на убой, не выпадет. У него есть только одно мгновение, чтобы стать тем самым мифическим героем, вокруг которого, если верить мифологам, построен любой миф на свете. Каждый живущий — герой своей истории. Или же второстепенный персонаж в своей собственной пьесе. И выбор каждого, услышать ли зов, ведущий на инициацию, или же прикинуться мертвым раньше времени и сгнить вместе со всем, что питает героя до тех пор, пока его не призовет дорога. Фактически вся его никчемная жизнь была лишь перегноем, чтобы родился герой, и только от него, в эту самую минуту, зависит, появится ли он на свет. Впереди ничего не было. Грязь его жизни ему опротивела. Сам он не молодеет. И когда-нибудь его тело сдаст, реакции затупятся. Он словит пулю в голову, и все, что хранится в мозгах под графой «Флинс», отправиться гореть в ближайшем крематории, поскольку японцы запрещают закапывать тела в землю. Вот и все. Таким будет его самый обычный конец. И если уж все равно умирать, так почему бы не завоевать хоть что-то для себя? Хоть где-то отличиться? Почему бы не почувствовать себя полноценным мифическим героем собственной недолгой истории? Подумав так, он поднял на Лауму глаза и пытливо посмотрел — она ответила ему сияющим взглядом, поощряющим и согласным, кажется, на все. Ему бы спросить, откуда такая симпатия, почему ей непременно хочется отдаться ему, но даже инстинкт самосохранения молчал. Да, спасти себя он уже не мог, и ему оставалось только принять свою долю, какая бы она ни была. Раскрыв ладонь, он увидел все пять колец. Мысленно расположив их в правильном порядке, он стал перехватывать пальцами, указательным и большим, одно за другим, чтобы можно было их надеть на указательный палец Лаумы. Она сама, счастливо улыбнувшись, подала ему руку, и он, почтительно ее взяв, легко разместил кольца в нужном порядке. «Дева и Невеста» теперь шло последним, следовательно, кольцо больше не сдавливало плоть и ходило туда-сюда гладко, не застревая. Отпустив руку Лаумы, Кирилл отошел на шаг. Он знал, что подписал себе смертный приговор, но ему было уже все равно. С ним впервые случилось нечто исключительное, о чем он только читал, и пустая бесцветная жизнь окрасилась хоть в какие-то цвета. А о том, как бы выжить завтра, он подумает после. Именно жажда наконец-то стать собой, со всеми неудачами и возможностями, вдохновила его сделать решительный шаг, а не плотское влечение к женщине, какое он наблюдал у своих братьев по оружию. Нет, его влекло к Лауме, но совсем иначе. Она была и его мудрецом, и наградой, и, возможно, естественным врагом, который завтра всадит нож в спину, но это уже будет не важно. По крайней мере, он умрет не бестолковым мясом, лишенным какой-либо мечты, какой-то жизни души, а ведь обе вещи стоят много больше, чем благополучие и долголетие. За этими пылающими мыслями он как-то упустил из виду, что не просто взял Лауму, но и себя отдал в ее распоряжение, и она, кажется, не собиралась молча стоять с ним до скончания времен. Убедившись, что еще шага к их сближению он не сделает, она сама направилась к нему. И прежде чем, протянув руки, коснуться его лица, она, все так же счастливо и несколько лукаво улыбаясь, мягко спросила: — Могу я теперь? — И вслед напомнила: — Твоими стараниями руки у меня чистые. Ах да, кольца! Сейчас сниму, ведь больше они не нужны. И пока он переваривал это неожиданное и довольно интимное «ты», она быстро отошла и легко избавилась от последних пяти колец. Показав обнаженные руки и кисти, больше не спрятанные под украшениями, она снова направилась к нему. Ее жажду потрогать его Кирилл чувствовал кожей. И жажда Лаумы заметно отличалась от всех прочих женщин, кто пытался добраться до него. Мысленно он бы разделил их на три категории: профессиональная надобность, профессиональный интерес и тяга к экзотике. Он хорошо чувствовал, что именно движет каждой, и навскидку бы сказал, что примерно восемьдесят процентов приходилось на профессиональную надобность: порой Никита давал всей их команде послабления, и тогда они всем кругом отдыхали кто как умел. Заказывали женщин с избытком, так как некоторые его товарищи предпочитали брать сразу двух. Также заказывали с расчетом и на него, девственника, однако он всегда отказывался и просто у себя запирался. Или уходил бродить, раз уж ему выделили личные часы. Но если он не успевал вовремя ретироваться, порой кто-то из приглашенных женщин пытался за его счет отработать плату, из-за чего ему приходилось неловко с ней объясняться. Примерно у пятнадцати процентов из этих восьмидесяти вспыхивал профессиональный интерес, и тогда от липкого внимания проститутки было непросто избавиться. Но со временем и к этой настойчивости Кирилл приноровился. Обычно хватало таких успокоить, что никто денег назад не возьмет, плата фиксированная, и ублажила она его или нет, на следующий заказ никак не повлияет. В глубине души все эти женщины страшно устали от своего дела, поэтому, убедившись, что все в порядке, чаще всего его отпускали, а о погрешности в два-три процента особо настойчивых и вспоминать не стоит. Было и было, ничего страшного. Куда хуже приходилось, когда его воспринимали как экзотику. Особенно ему досталось в Японии, где он слишком бросался в глаза, и это неприятное внимание местных он еще не скоро забудет. Лаума же стремилась к нему самому, а не к тому, что другие находили обычным или, наоборот, странным. Она явно хотела не то, что у него пониже пояса, и даже не вцепиться в его волосы, как многие пытались, а то, что он считал в себе уязвимым. Она стремилась к его ранам, нанесенным другими, и это он понял из песни, которую она вдруг затянула. Кирилл легко узнал ее: это была старинная баллада «Три ворона», которую вот уже несколько веков перепевали. И особенно прочувственной она получалась, когда поющий шагал между жизнью и смертью. На ветке уселись три ворона в ряд, Чернеет черно на птицах наряд. Друг с дружкой крикливо они говорят: «Чем поживиться прикажешь, мой брат?» Похоже, Лаума снова приобщала его к какому-то таинству, и он опять же был не прочь. С Лаумой все земное, темное и грязное вдруг отступало, оставляло его, и с ней он чувствовал прикосновение чего-то высшего: высших чувств, мыслей и желаний. Подобное, пожалуй, испытывают люди верующие, исповедующиеся в храме, однако сам он никогда и ни во что не верил. Он жил в мире без Бога. Без богов. Он жил без веры в Высший Разум. Однако все, что он любил и читал, было создано теми, кто оказался одухотворен этим недоступным высшим, и он, скорее всего, завидовал их забвению и счастью. В низине, в низине, зеленый где холм, Спит рыцарь, укрытый своим же щитом. Она снова остановилась перед ним и, лаская взглядом, прежде лица потянулась к его прядям волос, прикрывающим уши. При других обстоятельствах он бы, пожалуй, спросил, чем они так ей понравились, но говорить с ней не мог — не желал прерывать ее тихое мелодичное пение, в котором он слышал легкое дыхание, и то вскоре показалось ему желанным и сладким. Именно эта льющаяся с ее уст песня заставила его внимать, заставила его желать, и он, пожалуй, впервые в жизни с интересом, довольно долго, а не мельком, наблюдал, как размыкаются прекрасные губы не менее прекрасной девушки, как блестят между ними жемчужные зубы, как рдеют и без того свежие щеки, пока в синих глазах стоит мечтательная дымка. Все то, о чем писали все минувшие века, вдруг оказалось щемящей правдой, и мир на это мгновение воистину стал для Кирилла прекрасен. И он стал окончательно совершенен, когда Лаума призналась, что ищет в нем, чем затронула давно спящие струны души, которых он даже в себе не подозревал. Подняв главу его в крови, И поцелуем одарив, Его прекрасная жена В могилу рыцаря снесла. Он замер, понимая, что именно она обещает. Она поцелует его живым, поцелует и мертвым. Она сделает все, чтобы похоронить его с почестями, и, более того, разделит с ним могилу, как и постель. Она вкусит с ним радость, но после мужественно вкусит и горе. И, скорее всего, стерпит любую пытку: как сладостно-любовную, так и чудовищную, когда ломают кости и рвут плоть. Ее пальцы уже пообещали ему, что она будет нежна с ним до последнего, и они говорили красноречивее любых слов. Кирилл не спешил этому верить, но она быстро его убедила, что исполнит все в точности. И, как и многие его горести, все началось с волос. Не переставая выводить тихие звуки беспощадно-колдовской баллады, она вновь потянулась к нему, но на этой раз с двух сторон, и вплела пальцы ему в пряди, скрывающие уши. Вплела — и провела нежно, бережно. Сквозь руки Лаумы его волосы текли как вода, не встречая никакого сопротивления. И Кирилл позволил ей сделать так еще и еще. Он прикрыл глаза и следом почувствовал, как шелковые пальцы невесомо гладят его по щекам, проводят по шее, очерчивают с двух сторон скулы. Пальцы Лаумы гуляли по его лицу, нигде толком не останавливаясь, но в этой ласке сквозила неизбежность того, что вот-вот случится. Он почувствовал, что пришла пора, когда она, нежно взяв его за подбородок, заставила чуть приоткрыть рот, и он послушался, вместе с тем приоткрыв и глаза. Он увидел ее совсем близко, хотя ей пришлось встать на цыпочки. Тогда Кирилл, чуть наклонившись к ней, подался вперед, отчего она несколько отпрянула и встала поустойчивее, на пятки. Они столкнулись лбами и носами, но осторожно, почти робким касанием. Веки у них сами собой приспустились, но последнего шага они еще не сделали, а так и остались стоять, слушая дыхание друг друга. Последняя нота, сорвавшись с губ Лаумы, утонула в ее знойном долгом вздохе, который Кирилл ощутил на губах и подбородке. От этого вздоха что-то поднялось в нем, и, кажется, его всегда холодные жилы воспламенились медленным огнем. Он вдруг понял, что значит в поэзии «любовное томление». Это жидкий жар в крови. Холод кончиков пальцев и пожар в груди. Это невозможность вздохнуть и такая слабость, что едва удается стоять. И это… болезнь. Бесконечная и всеобъемлющая жажда, которую не утолить. Нужно было сделать всего лишь шаг, чтобы неминуемое случилось, но они медлили. Из страха ли? Или из взаимной пытки? Каждое мгновение резало по живому, но ни один не пытался положить этому конец. Не отстраняясь, Лаума нашла его руки и стиснула пальцы, как будто сковывая себя и его. Стоять так близко было тяжело, и от жажды прикосновения можно было лишиться чувств. Однако Лаума не давала этой жажде вылиться в действие. В этот миг оба словно держали чашу, наполненную до краев, и одно неловкое касание нарушило бы это хрупкое равновесие — содержимое бы вылилось. Удивительно, но из них двоих первой сдала Лаума, хотя обольщала его всем в себе так, как нельзя было и мечтать. Снова судорожно выдохнув, она чуть потерлась о его нос носом, как бы ища ласки, и горячечным шепотом призналась: — Не знаю, как это сделать. Страшно хочу, но не могу. Ты совсем близко, не против, но у меня сердце упадет, если ты ничем не ответишь… Знал бы, как ты жесток! Но и держаться больше нет сил. Как страшно, что я ничего не умею… И как же хочу, чтобы все вышло с первого раза… — Я отвечу, — тихо пообещал он и смущенно добавил: — Распоряжайся мной как тебе будет угодно. И раз ошибок не избежать, значит, позволим себе ошибки. Она на это чуть кивнула, отчего они снова соприкоснулись носами и нежно мазнули друг друга самыми кончиками. Дыхание у них снова стало чаще, горячее, и Лаума наконец подалась к нему еще чуть-чуть, приоткрыв свои влажные пухлые губы. Касание, как и многие другие, было невесомым, едва ли ощутимым, но с ее губ сорвался стон облегчения, и в следующий миг она прижалась к нему гораздо крепче. Одновременно их руки расцепились, и они наконец-то заключили друг друга в объятия. Кирилл, следуя за ее жарким дыханием и влажными губами, наклонился еще ниже, и она вознаградила его новым сладким вздохом и стоном. Одновременно ее юркий язык скользнул ему в рот и коснулся его языка. Не сговариваясь, они разомкнули уста еще шире, и, соединившись дыханием и языками, принялись робко ласкать друг друга как только получалось: медленно, неуклюже, то и дело размыкаясь с непривычки, но тут же соединяясь обратно. От неудержимых волн наслаждения Лаума тихо постанывала ему в рот. Ее руки на его плечах тряслись, и пальцы, кажется, сжимались сами собой. Он же, сведя брови как будто от муки, едва успевал дышать с ней, отчего резкие вздохи вырывались у него носом. Голова кружилась, комната плясала перед глазами. С Лаумой он действительно узнал, что это такое — опьянеть от желания. И от любви. Как поцеловала его первой, так и вырвалась она первой: громко и отчаянно дыша всей грудью. Щеки ее пылали огнем — теперь Кирилл это знал, так как прижался к ним, пока следовал за лаской ее юркого языка. Свой он счел уж слишком неуклюжим и ленивым. Как оказалось, он горазд болтать, но не дарить наслаждение, и все же, судя по виду Лаумы, она осталась довольна: он только пуще распалил ее. И окончательно Кирилл убедился в этом, когда ноги у нее подкосились. Как оказалось, все это время она дрожала всем телом, и особенно дрожали у нее колени. К счастью, они не успели разойтись, и Кирилл с готовностью Лауму придержал. Пока он ловил ее, она встречным движением легко обхватила его шею, чуть смяв волосы, после чего мучительно и несколько нервно рассмеялась и, наткнувшись на его вопросительный взгляд, на выдохе выпалила: — Вы невозможны, Кирилл Чудомирович! Так красивы! И так не искушены! Мне кажется, я умру от вашей чистоты! А ведь вы еще нежны, как не опишут ни в одном романе! За что вы мне таким достались? И какие жертвы мне придется принести Луне, чтобы вы позволили мне еще что-нибудь? Чтобы вы отдались мне весь? Видимо, целуя его, она сняла эти слова у него с языка. За исключением Луны: он был склонен сказать что-нибудь про судьбу. Но то, что впечатление у них общее, как и острота первого наслаждения, вызвало у него подобие болезненной улыбки. На ее страсть он мог только сказать сокрушенно-приглушенным голосом: — Не нужно никаких жертв, милая Лаума, просто возьмите все, что вам захочется взять. И уговаривать ее, такую живую и жадную, конечно, не пришлось.