[7]

Больше всего на свете Кирилл терпеть не мог убивать детей. Но «Светоносцы» не делали никаких различий между детьми и взрослыми, мужчинами и женщинами, статусными персонами и рядовыми гражданами. Ни национальность, ни раса, ни религия — ничто не могло отвратить их от исполнения. И в этом они, конечно, едва ли отличались от иных специалистов своего профиля. Наемные убийцы и наемные армии, выезжая в горячие точки или в места, где бывает намеченная жертва, в принципе редко задумываются о милосердии: денег оно не приносит. Но филигранная аккуратность работы, короткие сроки и другие конкурентные преимущества позволяют заломить цену и тем самым избавить себя от лишних заказов в будущем. Иными словами, хочешь убивать реже, а не месить чью-то требуху и кости, возвысься как только можешь, чтобы конечной целью стал один, а не многие. Самые элитные подразделения в конце концов устраняют диктаторов, террористов и глав религиозных группировок, а не душат чьих-то мелкотравчатых наследников в борьбе за пару лишних акров. Убивать невинных и слабых Кириллу приходилось с самого начала, и к моменту сотрудничества с Никитой он уже достаточно ожесточился, чтобы спать без кошмаров. И в то же время недостаточно, чтобы брать на себя пытки и шантаж тех или иных семейств, притом он при всяком удобном случае саботировал эти приказы. Точнее, если ему удавалось без последствий что-нибудь сделать для какого-нибудь ребенка, он это делал. Если же нет — отходил в сторону или старался хотя бы подарить несчастному милосердную смерть. Причина тому была странна и в то же время очень проста: он видел в детях прошлого себя, обреченного на чудовищную гибель, и такой бессмысленный жестокий конец для существа, которое только-только начало жить, его не устраивал. Именно потому, что у самого Кирилла никакого детства не было и никто никогда не был к нему добр, он обнаружил в себе несвойственную его профессии эмпатию, которая почти никогда не приносила лично ему пользы, а только еще больше затрудняла существование. Возможно, как раз эта непрошеная эмпатия вынуждала его сторониться продажных женщин: ему было неуютно заставлять кого-то быть с ним, поскольку он подозревал, что в обычном мире простых смертных, далеких от криминала и закулисных дележек власти, так просто не принято: ни убивать людей, ни пытать детей, ни насиловать женщин. И благодаря этому где-то там вовне существует райская заурядная жизнь, дающая множество простых радостей. При этом нет никакой нужды носить на себе каинову печать и затаенно выжидать, когда тебя в одном из самых страшных грехов человечества заподозрят и закономерно отвергнут. Конечно, его регулярно ловили на саботаже и жестко за это выговаривали, а то и наказывали. Однажды за крупный проступок его даже лично избил Никита, но отучиваться Кирилл не собирался, из-за чего его в принципе перестали ставить на дела, где сопутствующими жертвами выходили дети. А если и ставили, то не на позиции, где он мог с ними столкнуться. То, что он в равной степени проблемный и полезный, вскрылось много позже испытательного срока. Так вышло, что Кирилл начинал с работы, где требовалось закреплять свой статус у клиентов и уничтожать конкурентов, то есть убивать таких же наемников, как они сами, и здесь он показал себя во всей красе. И он особенно помог закрыть выгодную сделку в Венеции, где крупные заказчики решили поставить бал-маскарад, и на такие мероприятия прежде «Светоносцам» хода не было, хотя там крутились большие деньги, на которые можно было спокойно жить до полутора лет. Кажется, именно на этот гонорар Никита купил себе шикарный дом в какой-то спокойной стране третьего мира, о которой почти не распространялся, поскольку решил устроить там себе тихую гавань и в благополучии состариться. Словом, Никита был в чрезвычайно приподнятом и благодушном настроении, когда Кирилл при нем отказался расправляться с попавшими под руку детьми, и таким образом с работы его не вышибли, а просто приняли со всеми его причудами, решив иначе употребить его силу и способности. Другие роптать тоже не думали, тем более ему усекли размеры будущих гонораров в пользу братьев, и те сочли, что он вполне за свои выходки расплатился. И все же то и дело вопрос вставал ребром, и в Японии с Кириллом случилось одно необыкновенное происшествие. Им заказали семью какого-то крупного оружейного барона, на службе которого пребывало с десяток семей оружейников. Чем-то структура этого древнего клана напоминала итальянскую мафию, но, конечно, со своей спецификой. В первую очередь, «Светоносцам», разбираясь в деле, было удивительно слышать, что какие-то оружейники ведут свою родословную со времен Эдо, чего в нынешней Европе просто не встретишь. «Светоносцы», что закономерно, мало разбирались в искусстве ковки катан и клановых оружий и постигать все тонкости, разумеется, не желали, но именно такая ничтожная деталь стала для Кирилла ключевой. Он и вообразить не мог, как важен широкий жест для семейств такой древности. Рассказывать о таком деле обыкновенно нечего: как и всегда, нужно было дождаться собрания всего клана, приехать на место в одно особенно старое поместье и, спланировав тщательно операцию, зачистить каждый его уголок. По нож шли все: и члены семьи, и нанятые для банкета официанты, и корпоративные менеджеры, которые просто сопровождали своих нанимателей, чтобы держать в строгости их плотное расписание. Погиб и повар-сушист, который работал в каком-то мишленовском ресторане и был выписан на мероприятие за большие деньги. Пробивали даже его, поэтому все прекрасно знали, кого режут и расстреливают. Когда уже с охраной и большей частью клана было покончено, Кирилла, пока остальные зачищали отдаленные уголки, отправили проверять кладовые, и там он нашел забившихся под циновочный пол брата и сестру примерно пяти лет. Его удивило, что такие крошечные дети не просто легко нашли тайное место, устроенное специально на случай таких нападений, но и сидели тихо, не шелохнувшись. Кирилл бы и вовсе их не нашел, если бы еще со стороны веранды внутреннего сада не заметил, что пол в особняке, должно быть, выше, чем в обычном доме, следовательно, кто-то может спрятаться под татами. Осененный догадкой, он также предположил, что там могут прятать что-то ценное, и в кладовых он вскрывал и выворачивал по одной из плотно уложенных циновок, чтобы заглянуть под весь настил, и, конечно, находил немало любопытного, что аккуратно заносил в блокнот для Никиты. Делал он это еще и для того, чтобы отвести глаза. Он подозревал, что кого-нибудь обязательно найдет, и надеялся отвлечь братьев деньгами и ценностями, чтобы те оставили в покое случайно выживших. Делать так было глупо, однако Кирилл не считал, что ему попадется кто-то взрослый: места для полноценных взрослых там было слишком мало. К тому же ему требовалось поддерживать свою полезность, и он периодически выдумывал, чем бы таким заняться для отвода глаз. Найдя детей, Кирилл как ни в чем не бывало вернул циновку на место и сделал пометку, что в этой кладовой ничего нет. Поймать его за руку было довольно затруднительно: под настилом темно, к тому же со всех сторон раздавались крики и стоны: резня еще не завершилась, и он всегда мог соврать, что его просто отвлекли, и он посмотрел под циновкой невнимательно. Как позже выяснилось, он невольно спас двух малолетних наследников клана Ямато, который не просто специализировался на изготовлении катан, но и держал множество видов бизнеса в самых крупных городах Японии. Достаточно сильные и влиятельные, они немало попортили Никите и его заказчикам крови, и «Светоносцам» объявили кровную месть, которая рано или поздно свершилась бы, если бы всю ветвь Ямато не привил к себе клан заказчиков. Такое, как оказалось позже, тоже было в порядке вещей и служило способом покончить с распрями. От покорившихся требовалось лишь оставить в покое исполнителей и в случае надобности посодействовать им. «Светоносцам» обещали безопасность, и все же Никита и его люди в течение всего времени пребывания в стране спали вполглаза и все ждали возможности поскорее улететь с проклятых Японских островов. И вот однажды Кирилла спросили приехать для какой-то мелкой надобности в одно из поместий Ямато, и Никита счел, что его зовут лишь потому, что он меньше всех в их компании походит на гайдзина благодаря длинным, почти «самурайским» волосам и субтильному телу. Остальные были не только светлокожими, но и крепко сбитыми, дюжими; почти все русыми или светловолосыми, что японцев, пожалуй, напрягало. Но причина была в другом: Кириллу хотели отплатить добром за добро. К тому же в нем что-то углядели, и тот, опасаясь, что в таком необыкновенном семействе водятся необыкновенные порядки, заранее потрудился узнать о некоторых церемониях, принятых среди традиционных японцев, и подтянул свой этикет с помощью книг, брошюр и некоторых видео. Особенно Кириллу пригодилась чайная церемония, ради которой он прочел подробнейший гайд и посмотрел буквально все, что только выкладывали в Интернет. Едва его приняли на территории Ямато, как повели в старинный чайный домик, где он отсидел все четыре часа со всеми переменами чая и блюд. Выдержать такое иностранцу, особенно если требуется смирно сидеть на пятках помногу часов, почти невозможно, и если бы не пыточные условия воспитания и особенно изощренные наказания в детстве, Кирилл бы, как и многие, провалил эту церемонию. А так он умудрился ни в чем не ошибиться, ничем хозяев не обидеть и не шевельнуться в неуместный момент. Притом его начальный японский оказался не настолько плох, а язык жестов — вполне приемлем для иностранца, что вкупе расположило к нему семейство Ямато еще сильнее. Его удостоил чести встретиться сам Кодзи Ямато, пятьдесят шестой наследник великого дома Ямато. Этому многоуважаемому человеку было уже под семьдесят, тем не менее он оставался на зависть здоров и крепок, как сосна-мацу. Очевидно, Кодзи Ямато один из немногих в веренице наследников дожил до таких лет, и в тот роковой день, когда расправлялись со основной ветвью клана, как пояснил Никита, старику повезло лечь на плановую операцию на сердце. Его хорошо охраняли, и устранять Кодзи Ямато решили позже клана. Лишь после четырех часов молчания и созерцания оружейник отвел Кирилла в рабочий кабинет, куда позвал какую-то свою родственницу, и та на безупречном английском переводила Кириллу все, что тот имел сказать. Его снова вовлекли в сложный церемониал благодарения, который Кирилл стойко выдержал и, кажется, ни в чем не обидел хозяев. Так он узнал, что семейство Ямато чрезвычайно ценит его доброту, в связи с чем он может требовать какую угодно награду и всяческое содействие в будущем. Спасенные малолетние брат и сестра были объявлены ему высшей ценностью клана, и на том роковом мероприятии, как оказалось, праздновали их пятилетие. Так вышло, что лишь спустя год после испытательного срока Кирилл угодил на задание, которое спланировали в день праздника Сити-го-сан, в честь чего в храм отвели наследников побочной ветви, и так они оказались в поместье, а там и под его половицами. Вот так удача улыбнулась Кириллу, и ему стал обязан один из крупных оружейных кланов, но долга с них он так и не стребовал. Более того, сохранил такое предложение втайне, подозревая, что однажды им воспользуется, чтобы выйти из-под контроля Никиты, покинуть профессию киллера и зажить где-нибудь спокойной жизнью, предварительно инсценировав свою смерть. С этим планом Кирилл не торопился, но ровно до тех пор, пока «Светоносцы» не связались со шведами, которые дали им последний крупный заказ в регионе, и Никита заторопился улететь с островов в Европу. Время уже поджимало, надо было на что-то решиться, и, пока Кирилл обдумывал, не бежать ли сейчас, ему повстречалась загадочная Лаума, которой его связи оказались как будто нужнее. Оставив ее в лав-отеле, он первым делом связался с семейством Ямато, чтобы узнать, что они могут для нее сделать, и те предварительно дали согласие принять ее в любое время и помочь затаиться. Даже такой малости Кириллу хватило бы, чтобы позже разработать план поосновательнее и как-нибудь благополучно решить судьбу своей новой знакомой. Одна беда: она куда-то делась, и его жест доброй воли оказался совершенно бесполезен.

***

Ему бы радоваться, что Лаума бесследно исчезла, и свои связи можно ради нее не задействовать, однако что-то не давало Кириллу покоя. И он совсем заволновался о ее судьбе, когда за чисткой оружия в его плейлисте сама собой выпала «Весна священная», которую он, пусть и знал, но не особо любил за неблагозвучие. И особенно неблагозвучной была финальная «Великая священная пляска», которую он за всю жизнь прослушал от силы раз пять, что было очень мало, если учесть, что любимого Дауленда он прослушал многие сочинения по тысячи раз. В конце «Священной пляски» избранная для ритуала «выплясывания» молитвы о благодати падала замертво, и Кирилл, занятый смазкой стволов сразу двух Desert Eagle, не мог от них оторваться и переключить эту тревожную часть, от которой под конец становилось совсем тошно. И он невольно подумал: а что, если Лаума такая же? Что, если она, подобно той девушке, бессмысленно обреченная на жертву? Быть может, ее странные рассказы, попытки кинуться к нему — такие же метания, как и у этой несчастной, выбранной заступницей племени перед равнодушными божествами Земли и Неба? И что он сделал в ответ на ее просьбу? Оттолкнул, как и круг соплеменников в этом балете Стравинского, и самая заря юности, так ничего и не добившись, бессмысленно угасла… И только он позволил себе погрузиться в эти размышления, как случайным подбором ему швырнули оперу «Царь Эдип» того же Стравинского, которая его окончательно добила. Это был самый финал, где, как Кирилл помнил по постановке 1984 года, совершенно белый лицом Эдип в черных как ночь одеждах, истекая такой же черной кровью из глазниц, едва шел за дочерью своей Антигоной, одетой во все белое. Почему-то на эту сцену, а не на предыдущие, Кирилл вспоминал стенания несчастные царя, требовавшего у судьбы сделать его тело отступника тюрьмой для духа. Монолог его был многозначен, ставился во многих постановках особенно, но именно сейчас Кириллу показалось, что он его понял: эта была мольба о праве отвернуться. Поскольку, когда отвернуться попросту невозможно, дух испытывает тяжелейшие страдания, и конца и края этому обычно нет. Конечно, его переживания с эдиповскими не сравнятся, и строить из себя что Эдипа, что Гамлета, что всех прочих — высшая глупость. Но удивительную силу своих мыслей, неотступного беспокойства Кирилл презреть не мог. Он уже и почистить оружие не в состоянии, чтобы не подумать, куда делась Лаума и что ей будет за то, что обманула своих «сестер». Но зацепок у Кирилла не было, начать ее поиски он как будто не мог, а использовать для этих целей Ямато еще не решался. Так он и барахтался в своем беспокойстве, пока, не выдержав, не стал ходить к супермаркету, где они встретились, в надежде однажды Лауму увидеть. И до чего же странно, до чего удивительно, что при всей его бестолковости и нерешительности удача вновь улыбнулась ему: через несколько дней Лаума и вправду пришла.

***

Сезон дождей подходил к концу, но все еще немилосердно лило, и Кирилл стоял под зонтом без десяти восемь вечера напротив курилки, брошенной уже всем персоналом супермаркета. К нему, хотя он зачастил, никто из японцев не подходил, не гнал, и он подозревал, что дело в том маленьком кризисе, что разразился на точке с уходом Лаумы и ее «сестер». Управляющим просто было не до странного мужчины в черном, очень высокого иностранца, который просто стоит неподалеку от парковки и совсем ничего не делает. Как и в предыдущие дни, Кирилл ничего не ждал и своим пребыванием «на посту» лишь боролся с мучительной тревогой, которая уже не давала ему ни спать, ни есть. Он даже похудел больше обычного, из-за чего пришлось, морщась, заливать в себе протеин и аминокислоты. То, что он осунулся, заметили даже братья, и, разумеется, начали над ним беззлобно подтрунивать. Вместе с тем у них нашелся благовидный предлог выпросить у Никиты стейки, и теперь они который день питались едва ли не чистым мясом. Но Кириллу ничто не шло впрок: беспокойство сжигало его изнутри, и даже самый вкусный кусок ему в горло не лез. Будь он поумней, он бы уже признал за собой верные признаки неизбежного, описанные в художественной литературе даже чаще, чем следует, однако, как и всякий больной в терминальной стадии, он одновременно знал и не знал, что с ним. Ему было трудно поверить, что к тридцати годам его одолеет самое банальное из всех чувство. Притом при самых банальных обстоятельствах, которые и говорить кому-то стыдно. А ведь он уже давно разуверился в себе, не ждал ничего от женщин, но теперь, как будто ему пятнадцать, стоит под дождем, изо всех сил изображая героя дешевой мелодрамы, и его разрывает на части от бессилия и шока, как он глупо в эту западню попался. Она не вышла к нему, а выбежала, лихорадочно озираясь по сторонам, будто героиня античной трагедии, которой в конце суждено умереть самой ужасной и мучительной смертью. Только лицо ее не было маской, а дышало живым жадным исступлением: она отчаянно искала кого-то, и когда, остановившись под дождем, вся мокрая, она выискала глазами его, Кирилл понял, что и для нее все это неминуемо. Сама судьба расставила их на своем игровом поле, и они вовремя оказались на сцене, даром что уникальные обстоятельства никак не способствовали их встрече. Они не знали адресов, номеров, привычек друг друга. Их связывал лишь супермаркет и его курилка, в которой никому из них нечего было делать. Хоть бы беседку нашли, а не навес, где все внутри обклеено рекламными плакатами и предупреждениями в духе «Курение вредит вашему здоровью!»… Она подбежала к нему, сунулась под зонт, и Кирилл ясно увидел, что она мокрая до нитки. Что у нее бесстыдно просвечивает майка, а с юбки течет; что лицо у нее все омыто, а на ресницах застыли крупные капли; что волосы так облепили ее, что можно было подумать: она Офелия с картины Милле, что они уже для нее своеобразная рамка, отступившая, чтобы показать лицо в мельчайших подробностях. И Кирилл с ходу заметил, что оно у нее расцарапано. На щеках остались длинные воспаленные полосы, как от… ногтей? — Вы! — первым делом выдохнула она и с какой-то мукой улыбнулась, не переставая часто и тяжело дышать полной грудью, стиснутой не слишком толстым бюстгальтером: под мокрой футболкой ясно проглядывались очертания крупных сосков. — Хорошо, что вы… что вы здесь! Повезло, что застала! Как видите, бежала от… метро. А тут такой ливень! И только из этих объяснений Кирилл понял, как ее в таком неприличном виде не задержали в метро за хулиганство. Значит, он видит то, что видеть не должен, потому что она сама не хватилась. Потому что вымокла только что и ничуть не подозревает, что предстала ему какой-то языческой богиней, русалкой, дриадой… Он повел ноздрями и уловил тонкий аромат ландыша, которым дышала ее разгоряченная кожа. И чуть вскинул голову, чтобы смотреть ей в глаза, обрамленные липкими от дождя ресницами; в самую радужку, так чудно синевшую на контрасте с вспыхнувшими от бега щеками… Протянув ей ручку зонта, он тихо сказал: — Подержите немного. И Лаума, рассеянно кивнув, все еще ему улыбаясь, схватилась за нее, стараясь поднять зонт повыше, чтобы спицы не зацепились за его волосы, уже чуть влажные и вьющиеся из-за дождя. Кирилл расстегнул свою летнюю парку и, ничуть не сомневаясь, придвинулся к Лауме ближе и накинул ей на плечи, чтобы хотя бы она не замерзла и не простудилась так сразу. Вышло не слишком ловко, но Лаума, когда он убрал пальцы от ее плеч, легко подхватила ее на груди, одновременно передавая ему зонт. Оба тут же справились, и она осталась в его парке, а он снова держал зонт над ними. Лица их были ближе, чем при встрече, и теперь на Кирилла отчетливо дышало ландышами с ее волос и шеи. Она смотрела ему в глаза с тревогой и выжиданием, и этого взгляда хватило, чтобы Кирилл встрепенулся. — Кто вас так? — все так же тихо спросил он, чуть кивая на расцарапанные щеки. — Сестры, — легко призналась Лаума и неловко улыбнулась. — Не хотели пускать к вам. Пришлось прорываться с боем. На самом деле я еще несла вам пирог, но в драке пришлось его оставить. Простите, опять у меня ничего не вышло… никак вас отблагодарить, — и она издала неловкий смешок, который тут же утопила в вороте его парки. Кирилл во все глаза наблюдал, как она в него с готовностью зарылась, прямо как он это делал сам. И его запах, похоже, ее не отвратил. Наоборот, она как будто… покраснела еще гуще? Уже чувствовалось, что выдумывать какой-либо предлог ни ему, ни ей не нужно, но Кириллу показалось, что все равно глупо с его стороны на что-то надеяться. И единственное, что от него можно взять, это какие-нибудь ничтожные услуги. К примеру, попросить его куда-нибудь отвести, чтобы высушиться, поесть и обработать глубокие царапины. Рассудив так, он, еще чуть к ней наклоняясь, вполголоса предложил: — Давайте вас высушим, а то вы заболеете. Но прежде зайдем в аптеку: такие царапины оставлять нельзя, а то у вас могут быть шрамы… И едва он договорил, как Лаума, сияя взглядом, с готовностью к нему подалась, и так, что едва не столкнулась с ним нос к носу. — Давайте! Сушиться или нет — все равно что! Ведите куда хотите, я ваша до самого утра! Ее ответ Кирилла смутил, однако он не стал акцентировать на нем внимание. И особенно не стал вспоминать, что в прошлый раз расстались они худо: она не хотела на него даже смотреть и говорить. Но теперь… все было иначе. И под шум дождя они зашагали к аптеке и уже знакомому лав-отелю.