Часть 1, она же последняя

Алиса сидела на опрокинутом стуле. Ножки торчали вверх, словно сухие ветки, а она балансировала на перекладине, потому что в Стране Чудес нормальных стульев не водилось. Были только сумасшедшие. Спятившие. – Третий раз наливаю, – сказал Шляпник, поднимая заварочный чайник с носиком-клювом. – А ты всё не пьёшь. – Потому что это не чай, – ответила Алиса, не глядя на него. Она рассматривала свои перчатки. Кожаные, с медными заклёпками, доспех, который она не снимала уже два года. С тех пор как вернулась в Страну чудес в последний раз. – У тебя внутри плавает чей-то глаз. – Мартовского Зайца, – радостно подтвердил Шляпник. – Он попросил искупаться. Сезон линьки, знаешь. Ай! Из чайника действительно вынырнула мокрая заячья морда, фыркнула и снова скрылась в кипятке. – Ты его утопишь, – устало сказала Алиса. – Не утоплю. Он плавать умеет. Хотя прошлый раз чуть не утонул в собственном ухе, но это другая история. Шляпник поставил чайник на стол. На его голове красовалось сооружение из трёх цилиндров, скреплённых ржавыми гвоздями и клочками зелёной ткани. Из верхнего торчало чьё-то перо, явно не птичье. Алиса предпочла не спрашивать. Тишина висела в воздухе, как мокрая простыня. Вокруг, на сколько хватало глаз, простиралась серая поляна с одной-единственной яблоней, на которой росли часы. Часы показывали шесть вечера, но стрелки крутились назад. Медленно, со скрежетом, будто время не хотело уходить, его заставляли силой. – Ты знаешь, – начал Шляпник, резко наклоняясь к Алисе, – почему я позвал тебя сегодня? – Ты позвал меня вчера, – поправила Алиса. – По крайней мере, согласно этим часам, я здесь уже сутки. – Вот именно! – Он хлопнул ладонью по столу, и несколько фарфоровых черепков подскочили. – Ты здесь уже сутки. А чайник закипал триста раз. Заяц искупался четырнадцать. Соня проспала два Рождества и одни похороны. А ты всё сидишь в перчатках. – Здесь холодно. – Здесь всегда холодно. – Шляпник вдруг смягчился, голос стал вкрадчивым, почти нежным. – Но ты носишь их даже в Кровавом кусте, где температура как в печи для пирожков. Знаешь, что я думаю? – Что пирожки с мясом лучше, чем с капустой? – Я думаю, ты боишься. Алиса подняла голову. Зелёные глаза Шляпника смотрели на неё без обычного безумного огня. Сегодня в них была странная, пугающая трезвость. – Боюсь чего? – спросила она, хотя знала ответ. – Прикосновений. Голой кожи. Тепла от пальцев. – Он помолчал, потом добавил шепотом: – Поцелуев. И тут же откинулся на спинку стула, но спинки не было, и он чуть не свалился, вовремя ухватившись за край скатерти. Вместе со скатертью на пол полетели три ложки, мертвая муха в сахаре и зуб Мартовского Зайца (тот, видимо, не только плавал, но и терял детали). – Чушь, – сказала Алиса ровно. – Я убила Бармаглота. Я рубила головы. Я не боюсь каких-то… губ. – О, губ стоит бояться! – Шляпник поднял указательный палец. – Губы - это две маленькие, влажные, розовые змеи, которые лежат на твоём лице и ждут, чтобы… – Он запнулся, покосился на Алису и закончил тише: – Чтобы тебя поцеловали. – Я знаю теорию. – Теория не спасает. – Он вдруг встал, обошёл стол и сел на траву рядом с её перевёрнутым стулом. Так, что его глаза оказались на уровне её колен. – Алиса, я безумный. Я могу говорить с цветами, которые не цветут. Я дружу с насекомыми, которых нет. Я ношу на голове забор, потому что он красиво смотрится в лучах заката. Но даже я знаю: первый поцелуй страшнее Бармаглота. – Потому что Бармаглота можно убить мечом, – прошептала Алиса. – Именно. – Он поднял на неё глаза. – А поцелуй… его нельзя разрубить. Можно только… пережить. Чеширский Кот появился из воздуха, сначала улыбка, потом полоски, потом весь. Он висел на ветке яблони, перебирая стрелки часов. – Какая трогательная сцена, – мурлыкнул он. – Шляпник учит Алису целоваться. Как в плохом романе для горничных. – Убирайся, – сказал Шляпник, не оборачиваясь. – Убираюсь. – Кот растворился, оставив только ухмылку. – Но я вернусь, когда случится что-то интересное. Глаза боятся, а губы делают. Мур. Ухмылка лопнула, как мыльный пузырь. Алиса сжала кулаки. Кожа перчаток скрипнула. – Ты думаешь, я трусиха? – Я думаю, ты воин. – Шляпник поднялся, отряхнул штаны. – Воины боятся другого. Не смерти - жизни. Не врага - друга. Не удара - ласки. Он подошёл к столу, взял перевёрнутую чашку (внутри спала Соня, свернувшись клубочком) и надел чашку на голову вместо шляпы. Получилось нелепо: она сидела криво, с ручкой на ухе. – Давай заключим пари, – сказал он, не глядя на Алису. – Если я докажу тебе за пятнадцать минут, по обратным часам, – что поцелуй не страшнее завтрака с мармеладом, ты… – Он запнулся. – Что я? – Ты снимешь перчатки. Одну. Левую. – И это всё? – Алиса недоверчиво прищурилась. – И поцелуешь меня. Сама. Без подготовки, анализа, стратегии. Как героиня дешёвого романа для горничных. Она хотела рассмеяться, но смех застрял в горле. Потому что он смотрел на неё не как безумец, как человек, который уже знает ответ и боится его больше, чем она. – А если не докажешь? – спросила Алиса. – Тогда я надену сразу десять шляп и уйду жить в Кроличью нору. – Он улыбнулся криво, одной половиной рта. – Там, говорят, очень сыро, и нет никого, кто бы меня целовал. Даже комары морщатся. Тишина. Часы на яблоне щёлкнули, отмотав минуту назад. Дождь, который шёл последние полгода, внезапно прекратился. Капли застыли в воздухе, как стеклянные бусины. – Идёт, – сказала Алиса. – Время пошло, – объявил Шляпник. – Но часы идут назад, так что мы начнём с конца. – С какого конца? – С того, чем обычно заканчивается первый поцелуй. С разочарования. Он подошёл к ней вплотную. Алиса инстинктивно отшатнулась, но спинки стула не было, и она чуть не упала. Шляпник поймал её за локоть, через ткань перчатки, но тепло всё равно пробилось. Горячее, как тот чай, в котором плавал Заяц. – Ты думаешь, я идеален? – спросил он. – Посмотри на меня. У меня волосы торчат в разные стороны. В одном ухе засохший джем, в другом карандаш, которым я рисую свои сны. Моя улыбка похожа на трещину в тротуаре. А дышит так, будто только что бежал от Снарка три мили. – Это не отменяет страха, – прошептала Алиса. – Не отменяет. Но страх - это когда ты боишься потерять. А разве у нас есть что терять? – Он отпустил её локоть. – Ты уже потеряла Страну Чудес. Три раза. Я потерял свой рассудок ещё до нашей первой встречи. Мы два потерянных предмета в одной коробке с надписью «хрупкое». Алиса молчала. Она чувствовала, как что-то ломается внутри: не рёбра, не кости, а что-то другое. Правило. Алгоритм. «Если он сделает А, я сделаю Б. Если он приблизится на шаг, я отступлю на два». Но он не приближался. Он стоял на месте и просто… был. – Расскажи мне, – сказал Шляпник, – о своём первом поцелуе. Не с кем. Каким он должен был быть. Алиса закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыла картинка: вишнёвый сад, кавалер в белом камзоле, идеальные губы, запах роз, тихая музыка. Всё как в книжках, которые она читала в Англии, пока не провалилась в кроличью нору. – Чистым, — сказала она. – Правильным. Без… без зубов. Шляпник громко расхохотался, от чего Соня в чашке проснулась и испуганно пискнула. Мартовский Заяц высунулся из чайника и тут же нырнул обратно. – Без зубов! – крикнул Шляпник, хватаясь за живот. – Это самое смешное, что я слышал за последние сто лет! Алиса, дорогая, в поцелуе всегда есть зубы. Потому что ты либо в них упираешься, либо о них забываешь, либо кусаешься в ответ. Зубы - это не ошибка. Это подтверждение того, что ты живая. Он резко наклонился к ней, упёршись руками в подлокотники перевёрнутого стула, и оказался так близко, что она видела каждую трещинку на его губах. – Смотри, – сказал он почти шёпотом. – Видишь? Моя верхняя губа чуть тоньше нижней. На правом углу – родинка. Влажность нормальная, не сенберна́р, как ты боялась. Запах? – Хлеб и хвоя, – машинально ответила Алиса. – И немного дыма. Потому что я вчера сжёг свою сотую шляпу. – Он улыбнулся. – А теперь отойду. Потому что игра продолжается. Он сделал шаг назад. Алиса выдохнула. Она не заметила, что всё это время не дышала. – Осталось десять минут, – сказал Шляпник, взглянув на яблоню. – Или минус пять? Чёрт с ними, с часами. Он снял с головы чашку (Соня благодарно пискнула и заснула снова) и надел другую шляпу, из чёрного фетра, с широкими полями и лентой цвета венозной крови. – Это шляпа воспоминаний, – объяснил он. – Когда я её надеваю, я помню всё. Даже то, чего не было. Например, сейчас я помню, как ты в первый раз сказала моё имя. – Я не говорила… – Сказала. Во сне. Когда мы бежали от Червонной Королевы, ты заснула на камнях и прошептала: «Таррант, не лезь под нож». – Он помолчал. – Я тогда чуть не заплакал. Но вместо этого надел шляпу с колокольчиками и спел песенку про лягушку, которая боялась поцелуев, потому что думала, что превратится в принца, а стала фонарным столбом. Алиса смотрела на него. Впервые за долгое время она не анализировала, не просчитывала, не взвешивала риски. Она просто смотрела. – Ты правда боишься? – спросила она. – Безумно, – честно ответил Шляпник. – Я боюсь, что ты меня поцелуешь как королеву - свысока, разрешающе, дежурно. Или как психолога - спокойно и без души. Или как брата - быстро и в щёку. – Он снял чёрную шляпу и надел крошечный цилиндр, который еле держался на макушке. – А я хочу, чтобы как равного. Как такого же потерянного, такого же нелепого, такого же… мокрого от дождя, который идёт полгода. За его спиной начал моросить дождь. Капли падали не вниз, а вверх, к небу, будто земля отталкивала их. Одна зацепилась за ресницу Шляпника и повисла, как слеза. – Осталось пять минут, – прошептал он. – Я сделаю тебе больно, – сказала Алиса. – Это неизбежно, – кивнул Шляпник. – Нет, ты не понял. Я точно сделаю тебе больно. Я умею только убивать и командовать. Я не умею… – Не умеешь быть нежной? – Он достал из кармана две маленькие вишнёвые косточки. – Закрой глаза. – Зачем? – Доверься. Алиса не закрыла. Тогда он шагнул к ней своими немного кривыми ногами, поднял руки и положил косточки на её веки. – Теперь ты слепая, – сказал он. – Ты не видишь, куда целовать. Всё, что осталось - чувствовать. – Но я… – Целуй вслепую, Алиса. Как в первый раз в жизни. Потому что первый раз всегда вслепую. Она почувствовала, как его пальцы коснулись её щеки. Тёплые, сухие, с неровными ногтями (он их грыз, когда нервничал). Потом палец скользнул к подбородку, приподнял его. – Я здесь, – сказал он. Алиса медленно, очень медленно потянулась вперёд. Губы нащупали сначала воздух, потом влажную кожу, потом что-то солёное. И наконец уголок его рта. Сухой, шершавый, с привкусом джема. – Не туда, – прошептал Шляпник. – Но мне нравится. Она сместилась. Нашла его губы. И поцеловала. Не так, как задумывала. Не нежно, не страстно, не идеально. А криво, с ударом носом, с запоздалым выдохом, с ощущением, что сейчас они оба провалятся сквозь землю, и это будет лучшим падением в её жизни. Длилось это три секунды. Или три года. Часы на яблоне щёлкнули двенадцать раз, замолчали и пошли вперёд. Косточки упали с её глаз. Алиса увидела Шляпника. Он стоял, потирая нос, и улыбался так, будто только что выиграл войну. – У тебя джем на губах, – сказал он. – У тебя тоже, – ответила она. – Это был не поцелуй, – вдруг сказал Шляпник серьёзно. – Это было столкновение двух неудачников на полной скорости. Никто не писал бы об этом стихов. – Дай мне ещё одну минуту, – попросила Алиса. – Зачем? Она сняла левую перчатку. Медленно, пуговица за пуговицей. Потом коснулась его лица голой рукой, чувствуя каждую неровность, каждый шрам, каждую секунду его странной, неправильной жизни. – Чтобы сделать это правильно, – сказала она. Они сидели под яблоней, прижавшись друг к другу спинами. Шляпник держал в одной руке чашку с нормальным чаем, а в другой её левую перчатку, которую рассматривал, как диковинку. – Знаешь, – сказал он, – я думал, что после поцелуя всё изменится. Небо станет зелёным, кролики заговорят на французском, а шляпы начнут сами петь. – И что? – спросила Алиса. – Ничего не изменилось. Всё такое же сумасшедшее. – Он помолчал. – Только теперь это сумасшествие стало… нашим. Чеширский Кот появился над их головами, полосатая улыбка на фоне серого неба. – Я всё видел, – мурлыкнул он. – Третий поцелуй в истории Страны Чудес, который не закончился превращением в свинью. Поздравляю. – Проваливай, – в унисон сказали Алиса и Шляпник. Улыбка лопнула. – Видишь, – Шляпник повернул голову, коснувшись носом её виска. – Ты уже научилась говорить со мной в унисон. Это дороже любого поцелуя. – Ты солгал про пятнадцать минут, – вдруг сказала Алиса. – Никогда. – Часы шли назад. Мы целовались до того, как начали пари. – Она улыбнулась уголком рта. – Это жульничество. – Это называется магия, – поправил Шляпник. – Или любовь. Или просто я очень хотел, чтобы ты осталась. Алиса посмотрела на его руки перепачканные краской, с изрезанными пальцами, с мозолями от иголок. Он шил шляпы для всего Подземья. Днём и ночью. Для всех, кроме себя. – Я останусь, – сказала она тихо. – Но только при одном условии. – Каком? – Ты научишь меня шить. Например, шляпу, которая не падает с головы, когда целуешься. Шляпник рассмеялся - тем самым смехом, в котором плакало всё его безумие. – Договорились, – сказал он. И налил ей чаю. С карамелью. Впервые в жизни Алиса не отказалась.