Глава первая

Серый туман тянулся вдоль берега словно полупрозрачная шаль, окутывая песок и водную поверхность в непроглядную дымку. Она проснулась не от боли или луча солнца — разум пробудился от нетерпимого холода. Холода, что впивается в кости, заставляя мышцы сокращаться, а зубы стучать в истеричном припадке, отбивая бешеный ритм сердцебиения. Песок под щекой был бел, нестерпимо бел, словно меловая крошка поверх фарфора. Девушка открыла глаза, и на миг ей показалось, что она до всех пор спит — настолько мир вокруг был тусклым, лишенным каких-либо красок. Волны с небольшого разбега лизали берег, почти ласково, почти доставая до тонких, женских ног. За её спиной — ветер, грозно качающий острия хвойных деревьев, завывающий. Ветер, сквозь свой вой, звал подняться с влажного и солёного песка, обернуться на тот шум, что он создавал, играясь среди сосновых лаптей, лишь бы незнакомка отправилась любоваться вековыми деревьями. Белёсая девушка же продолжала лежать на берегу, наблюдая за серой морской водой. Серость отражалась колебаниями в женских глазах, белые ресницы лениво покачивались в моргании, а голова работала, пытаясь вспомнить самое важное — имя. Как же звали эту девушку? Знает ли она сама ответ на этот вопрос? Знала ли? Рваными движениями, выискивая каждый грамм силы внутри себя, девушка приподнялась на локтях, подбирая под себя ноги. Влажная юбка, обмазанная в песке, мерзко прилипала к ногам, а белые волосы — спутанное льняное волокно, — качнулись, переваливаясь за плечо. Морской воздух нежно целовал её щёки, заставляя дышать глубже, увереннее. Уже стоя на ногах, в туфельках-лодочках, девушка повернулась лицом к гуще незнакомого леса. Темнота под лаптями и кронами не сулила ничего хорошего, из-за чего белёсая девушка подумала, что самый разумный выход — сидеть здесь и ждать. Ждать людей, помощи, смерти — кого угодно, лишь бы не оставаться наедине с лесными глазами, что плакали смолой. Внутренние смятения продлились не долго. Море, словно чувствуя чужие смятения, взяло разгон, желая захватить туфли-лодочки, лишь бы они сдвинулись с места и пошли к пугающему, но столь же манящему лесу. Солёная вода, залив женские ступни, заставила девушку вскрикнуть от холода моря, отскочить и пройти несколько шагов по влажному песку, колко озираясь на озорную соль. Море же, в свою очередь, зашумело волнами, посмеиваясь в след робким женским шагам. Ближе к краю леса песок переходил в мелкую гальку, а после — в валуны и неподъёмные камни. Камень облицовывал опушку, прикрывая собой обсыпанный край почвы. Делать было нечего — девушка, почувствовав в себе уверенность, неловкими движениями взобралась на валун, стараясь не свалиться. Она ощущала себя здесь чужой, чувствовала, что нет здесь её дома, нет близких и любимых, но перед ней — лес, сзади — морской горизонт, а за душой — ни одного воспоминания о себе. Может, судьба распорядилась, чтобы она начала новую, счастливую жизнь? Или наоборот, отняла самое важное, что было? Тонкие пальцы неуверенно встали на влажный подлесок из мха, и, почувствовав мягкую опору, девушка скоком забралась на край почвы, перекатившись на боку. Блуза на локтях окрасилась в зелёнку от трения об мох, чёрная юбка всё ещё была влажной, но большая часть песка успела опасть с ткани. В этот раз она поднялась быстрее, чем с песка, машинально отряхивая юбку вдоль длины хлёсткими движениями. Выпрямившись, девушка начала всматриваться в глубину деревьев своими серыми глазами. На месте, где она поднялась, оказалось начало лесной тропинки — очень даже кстати! Мысленно девушка поблагодарила всех тех, кто протаптывал эту дорожку сквозь лес к морю, ведь если топтали — откуда-то шли. Туман продолжал стелиться и вдоль деревянных стволов. Тёмно-зелёная хвоя мягко раскидывала свои лапти по дороге, заставляя девушку иногда пригибаться, лишь бы не зацепить белые волосы. Тропа была яркой, но из-за растительности вокруг казалась нелюдимой, словно только кабаны и бродят по знакомой местности. Кабанов бы встретить не хотелось. Всё же, шагая по тропе, она пришла к выводу, что умирать то, в общем, не хотелось. Незнание и инстинкт самосохранения навязывали ей мысль остаться на берегу, но сейчас девушка понимала, насколько, возможно, глупо выглядела со стороны — если ты не будешь искать помощи, кто поймёт, что она тебе нужна? А она была нужна. Не зная местности и её названия, не зная на каком языке здесь говорят, и не зная, что ждать от самой себя, не зная своего имени — вряд ли что можно было сделать. А вот найдя кого-то, узнав где она, можно было бы начинать и думать — «А что, собственно, дальше?» Тропа вывела сквозь строгие тени сосен в низкий пролесок, почти что закрытую от мира полянку. Мелкой россыпью вдоль тропинки рассыпались ветреницы — мелкие беленькие цветочки, украшающие подлесок многоконечными звездами. На фоне туманной тусклости здешних лесов цветочки стали для девушки знаком — она на правильном пути, всё идет своим чередом, а они укажут, куда идти дальше. Полянка вслед за тропинкой поднялась в небольшой холм, скрывая то, что находится за ней. Пробравшись через цепкую траву, уже на подходе к вершине начала высовываться тёмная крыша. Избушка, либо просто лачуга. Уже спускаясь с пригорка, девушка смогла рассмотреть строение внимательнее, будто сам ветер помог разогнать туман. Это был небольшой домик из поваленного сруба, со слегка покосившейся деревянной крышей. Первая мысль — заброшенный, бесхозный сарай, оставленный и забытый хозяином в лесу, но домик выглядел так, словно оказался здесь недавно — вот, трава вдоль нижних стволов примята, словно кто-то вытаптывал перед тем, как поставить строение. Мысль о заброшенности ушла окончательно, когда девушка заметила дымоход в старой крыше, из которого в воздух поднимались клубы дыма. Дом жилой! Сколько же радости было в белёсой голове от такого простого, даже забавного факта. Открыв новое дыхание, девушка зашагала в сторону избы. Трава будто сама расступалась перед туфлями, уступая дорогу и не цепляясь за юбку. Домик был неброский. Казалось бы — такой избе не хватает только белых резных облицовок для окон, как из сказок, но вместо них стояли тёмные, закрывающиеся ставни. Казалось, что просто доски прикрутили. Вокруг дома не было ни огорода, ни клумб с цветами, дверной проём низкий, верхний косяк был девушке по лоб, а сама дверь, приоткрытая, жалобно поскрипывала, покачиваясь то ли от сквозняка, то ли в приглашении зайти. Тонкий стук по древесине разрезал тишину леса и избы, а женская рука аккуратно толкнула дверь. —Хозяева дома? — Раздался мягкий, слегка дрогнувший с порога голос. Избушка оказалась теснее, чем казалась снаружи. Большую часть пространства занимала покрытая мелом глиняная печь, обвешанная сухими букетами полевых трав и цветов. Воздух внутри был спёртым, застоявшимся, наполненным запахом истлевших фитилей и расплавленного парафина. Сквозь прикрытые ставни в помещение проникало мало света, создавая напряженный полумрак. Лишь огонь из печи вырезал из тьмы фигуру, сидящую на скамье лицом к двери. На скамье сидела сморщенная старушка, что, кажется, ни капли не удивилась присутствию незнакомки в своём доме. Она мирно вязала из грубой шерстяной пряжи что-то сильно похожее на носок, правда, трёхпалое и больно огромное для человеческой ноги. На ней был обычный льняной платок, скрывающий серые волосы. Поверх блузы — видавшая виды шинель, протёртая и блёклая. Длинная юбка скрывала ноги, показывая на глаза лишь носок лаптей. —Ишь, живая что-ль, — не спрашивая проговорила старуха, —ну и ладно. Старушонка, подняв голову, показывая бородавку на горбатом носу. Она обвела своими узенькими глазёнками женскую, вытянутую фигуру, цокая языком. —И вся бела! Власы, очи — всё светло! А ланиты и выя — почти прозрачные. Известью кормили? Ай, тью, не отвечай. — Старушка лениво продолжила вязать, возвращая глаза на пряжу. Девушка, не ожидая такого приёма, замерла, хлопая своими белыми ресницами. Приглашения войти не прозвучало, но и не прогнали с порога — так она и стояла мелком в дверях, не зная, в какую сторону податься. Отрывать взгляда от старушки не хотелось, манила её фигура, заставляла рассматривать, словно незнакомую диковину. —Простите, старче, — залепетала девушка, сложив руки за спиной, —мне помощь нужна. Я очнулась возле… Продолжить она не успела — старуха перебила. —Не гостья ты мне, дитятко. Не накормлю и не обмою тебя. Рано ты пришла, не к сроку. — Старушка вздохнула, давая понять, насколько серьёзную окраску несут её слова. Отложив спицы с пряжей старуха поднялась со скамьи, опираясь на угол низкого стола. Бабушка была в глубокой старости, судя по внешнему виду, но вот в резвости ей было не занимать — в несколько шагов оказалась старушка у сундука, с ходу распахивая тяжелую крышку. —Помогу я тебе, помогу, но не своею дланью, — проворчав, старушка высунулась из сундука, прижимая двумя руками к груди какие-то вещи, —слушай, что тебе баять буду, дитятко. Старушка, встав на не менее старую, чем она, лавку, достала с полки небольшой льняной мешок. Вещи были втиснуты в мешок, а мешок затянут. Скрипучий пол сопровождал старческие шаги, пока она шла к застывшей на пороге девушке. Сама же девушка, испугавшись ритма происходящего, качнулась назад, почти сделав шаг назад. Старушка вовремя остановилась, стараясь не спугнуть незнакомку. —Поди ж ты! Зайчиха! — Встрепенулась старуха, —в мешке три вещи для тебя, дитятко, на три случая в твоём пути. Потратишь — дальше сама пойдешь по дороге. Старушка поманила рукой, и девушка, поджав плечи, подошла ближе. Слегка наклонившись, чтобы не удариться головой, она прошла через дверной проём, встав перед ней. В руки грубо пихнули мешок, словно желая за одно и вытолкнуть незнакомку из дома. —Всё, ступай. За избой тропа, выведет тебя из лесу. Обратно не возвращайся, а в скалы упрешься — на право поверни, обойдёшь. —Старче, прошу, ответьте на мой вопрос! — Резко выпалила девушка, прижимая к себе мешок, будто веря, что он всё решит, —Почему я вспомнить не могу ничего из прожитого? —Глупая, — снисходительно проворчала старуха, —Ты не забыла. Ты никогда и не знала. Разве ж пишут белым на белом? Сама себе кличку ищи. Ступай. Дверь плавно закрылась перед носом девушки, а она и не пыталась задержать чужое время. Ответ незнакомой бабушки врезался в голову, начав неприятно ковырять в волосах, где-то возле темечка. Девушка неторопливо отошла на десяток шагов, свернув, как и говорила старушка, на тропу. Руки сами развязывали мешок на ходу, желая, чтобы хотя бы вопрос «А что же в мешке?» решился внутри головы. Первым делом, нащупав что-то объёмное, она увидела платок. Обычный, льняной белый платок, обрамлённый по краям красной, угловатой вышивкой. Он зацепил взгляд, из-за чего девушка остановилась и положила мешок у ног. Тонкие пальцы сложили платок по диагонали, и он лёг на плечи — так будет явно теплее, чем в обычной блузе. Подняв в руки мешок, она достала и вторую вещь — шкатулку. Шкатулка была красивой, тёмно-синей, явно дорогой на вид. Внутри лежала длинная, серебряная игла. Не став медлить, женская рука достала третий, самый мелкий предмет. Это была подвеска на тонкой цепочке, на которой, словно строгий глаз, висела подвеска из черного минерала. Долго рассматривать она не стала — сложила шкатулку обратно в мешок, и подвеску убрала туда же. Не хотелось, почему-то, носить её на себе — не вызывал этот камень доверия. А дальше ждала дорога, ждала тропинка, что вилась через лес змеёй, обещая трудную, но желанную дорогу.