Глава вторая

По тропе ступать оказалось легче, чем по подлеску. Девушка плотнее закуталась в белый платок с красной вышивкой – он хоть немного спасал от ветра, что норовил забраться за воротник блузы. Мешок она перекинула через плечо. Лес дышал сыростью и прелыми иглами, туман здесь был реже, но не спешил расступаться вовсе – висел между стволов клочьями, точно старые паруса. Вскоре деревья начали редеть. Вместо сосен появились корявые берёзы с ободранной корой, а потом и вовсе – голые, словно обглоданные, скальные выходы. Она остановилась. Тропа упиралась в них, расщепляясь надвое: налево – в узкий проход между камнями, где ветер выл особенно тоскливо, направо – в заросший папоротником распадок, откуда тянуло прелью и грибами. Скала тянулась в обе стороны, насколько хватало глаз. Девушка вспомнила наказ: «В скалы упрешься – на право поверни, обойдёшь». И хотя левый проход манил своей таинственной теснотой, будто обещал спрятать её ото всех, она послушно свернула направо. Папоротник хлестал по юбке, оставляя на чёрной ткани влажные полосы. Туфельки-лодочки были совсем не приспособлены для такого пути – тонкие подошвы скользили по мокрому камню, и однажды она чуть не упала, вовремя ухватившись за кривой корень, торчащий из трещины. -Глупая старуха могла бы дать и сапоги, - буркнула она, но тут же одёрнула себя. Старуха дала то, что дала и за это уже следовало благодарить. С чего вообще у неё вырвались такие слова? Распадок тянулся долго, петлял между скальными выступами, заставляя то карабкаться вверх, то спускаться вниз по осыпям. А потом скалы кончились. Последний валун остался позади, и девушка вышла на мягкую, прогретую чем-то невидимым поляну, а передней ней снова вставал лес. Но не тот хмурый, серый, что провожал её от моря – этот был другим – сосны здесь росли выше, стройнее, их стволы отливали рыжиной в том слабом свете, что пробивался сквозь туманную пелену. Хвоя пахла смолой и мёдом, а под ногами вместо мха стелилась мягкая подушка из прошлогодних игл.   Тропа вилась между сосен всё уже, всё капризнее, будто лес нехотя уступал ей место. Девушка шагала по тропе, невольно вглядываясь в пространство между стволами деревьев. Она шла медленно, то и дело оглядываясь на мешок – словно боялась, что старухины дары испарятся. Лес менялся. Сосны расступались, уступая место ольхе и рябине, а под ногами вместо мягкого мха захрустел сухой валежник. Мысли путались – слова старухи впились под кожу: «-Ты не забыла. Ты никогда и не знала». Как так? Неужели она родилась только что, на этом пустынном берегу, среди серого тумана и солёного ветра? Белые ресницы дрогнули – ответа не было, и девушка ускорила шаг, лишь бы заглушить что-то тревожное внутри. Тропа сузилась до едва заметной колеи, и белёсая девушка то и дело цеплялась юбкой за цепкие ветки. Она опустила взгляд на мешок – не узел ли это судьбы, не ловушка ли? В своих рассуждениях девушка не заметила, как земля под туфлями-лодочками ушла вниз.             Корень, вывороченный и обмытый влажными дождями, подставил подножку. Девушка вскрикнула, взмахнула руками – мешок полетел в сторону, а сама она, пытаясь удержать равновесие, сделала два шага вперёд и рухнула прямо в колючую стену. Высокие, выше пояса, густо переплетённые кусты, с мелкими тёмно-зелёными листьями и острыми, как рыбьи кости, колючками. Они впились в ладони, в запястья, в предплечья, стоило девушке выставить руки вперёд, чтобы защититься. Это был крыжовник. Девушка не знала, откуда в её голове всплыло это слово – но колючки сомневаться не заставляли.             Она замерла на мгновение, не понимая, что произошло. А потом боль пришла – жгучая, режущая, будто по коже провели десятками раскалённых игл. Девушка рванулась назад, но кусты не отпускали: ветки цеплялись за блузу, за волосы, за край юбки. Каждое движение впивало шипы глубже, поднимая и цепляя каждый нерв в руках, и по бледной коже побежали тонкие ручейки крови - яркие на фоне бледных рук. -Ай! – вырвалось у неё сипло, почти по-звериному. Она закусила губу, чтобы не закричать, и осторожно, перст за перстом, начала высвобождать правую руку. Шип вышел из мякоти под большим пальцем с противным влажным звуком, из-за чего девушка стиснула зубы. Левая рука застряла глубже — колючка вошла под локоть, в то самое место, где кожа тоньше всего. Слёзы выступили сами собой, мешаясь, туманя взгляд.             Наконец, пересилив боль и почти ослепнув от слёз, девушка вывалилась из колючего плена на сырую землю. Блуза на рукавах превратилась в лохмотья – ткань порвалась, пропиталась кровью и прилипла к раненым пальцам. Она поднесла руки к лицу – ладони оказались исцарапаны крест-накрест, из одних царапин сочилась сукровица, другие кровоточили густо, каплями падая на почву. -Чтоб тебя... – выдохнула она, не зная, кого винить – лес или собственную неловкость. Мешок лежал в двух шагах от неё, невредимый, и этот факт невольно обрадовал девушку. Потерять или лишиться вещей было бы обидно, и даже глупо при таких обстоятельствах. Она протянула раненую руку, но пальцы не слушались: шипы накололи их так, что каждый сгиб теперь отдавал острой вспышкой боли. Стиснув зубы, девушка, стараясь выдержать равновесие, поднялась на ноги. После её попыток высвободиться кусты были примяты, где-то обломаны. Картина выглядела почти жалко – девушка смотрела на кусты крыжовника, пока по рукам медленно ползли капельки крови.             Делать было больше нечего. Нужно было продолжить путь – найти людей, может быть, найти помощь или тряпки под бинты – стоять в лесу и привлекать хищников не самая разумная идея. В несколько шагов девушка преодолела расстояние до мешка. Наклонившись над льняным мешком, она, сквозь боль, подцепила ремень мешка своим запястьем и, не без помощи предплечья второй руки, закинула сумку на плечо. Размерными шагами она направилась дальше по тропе, иногда дёргая плечом, поправляя ремешок.               Тропа после крыжовника пошла в гору, но не круто, а так, лениво, будто лес устал и решил, что хватит с него колючек и корней. Девушка шла медленно, стараясь не шевелить руками, ведь раны всё ещё саднили, хоть кровь уже и не сочилась. Платок сполз на одно плечо, и она не стала его поправлять – сил не было на такие пустяки.                 Сосны постепенно отступали, деревья становились моложе, а расстояние между ними больше. Вот и близился выход из странного леса, что принял её без тепла и заботы, но позволил пройти путь и не потеряться. Девушка несколько раз останавливалась, прислушиваясь: не идёт ли кто следом? Но слышала только собственное дыхание и редкий стук капель с мокрых веток. Среди молодых сосен прорезались кривые кусты рябины, с ещё прошлогодними, сморщенными ягодками на ветках. Серые глаза внимательно рассматривали эти ветки – ягодки явно уже давно либо забродившие, либо сухие, вот птицы их и не едят. А вот ветки продолжают их держать, но ради чего? Держать мертвое на себе – дело заведомо гиблое. Но тропа оборвалась, как и женские размышления. Не заросла – именно оборвалась, как нить, которую перерезали. Перед ней расстилалась ровная, пустая земля, покрытая жухлой травой и пятнами иван-чая. Несколько кривых берёз росли по краям, но в остальном – ни деревца, ни кустика. И среди этой пустоты – избы. А если быть точнее, то, что от них осталось.   Девушка сделала шаг вперёд и хруст, что создала под весом сухая трава, показался ей оглушительным в мертвой тишине поля. Она стояла на краю заброшенной деревни. Несколько срубов осели на один бок, крыши провалились внутрь, а окна зияли черными провалами, словно выбитые зубы. В одном месте от дома осталось лишь основание, высотой в два нижних бревна – квадрат, когда-то имевший продолжение в высоту, служащий основой для жилого дома. В другом – полусгнившее крыльцо, что вело к оставшимся от избы руинам. Но больше всего внимания привлекло другое.               Одинокая, широкая печь стояла особняком, в шагах двадцати пяти от ближайших развалин. Белая, домашняя, угловатая печь возвышалась посреди зарослей полыни, как памятник самой себе. Устье печи зияло тёмной дырой, а сверху, на лежанке, где когда-то сушили травы или спали в суровые зимы росли две маленькие берёзки. Два тонких ствола, белые с черными крапинками, вытянулись к свету, пробив глину. Вокруг неё не было ни стен, ни потолка – лишь молодая двухметровая ива траурно стояла возле неё, печально покачивая ветками, будто оплакивая всю эту пустоту.               Девушка подошла ближе, не чувствуя земли под своими ногами. Печь была сложена на совесть – даже без крыши она не рассыпалась, только сзади, у ивы, печь из-за проседания почвы лишилась задней стенки и небольшой части её потолка. Белёсая девушка, с непонятным для себя трепетом, начала обходить печь по кругу. Строение выглядело чужеродно в этой мертвой деревне. Она наклонилась к основанию печи, встав под ивой, желая рассмотреть обломанные края. -Откуда прибыла, дивчина? Мужской, старческий голос разрезал тишину. Девушка испугалась, резко выпрямилась и с размахом развернулась, уже готовая в случае чего бить больными руками или, на крайний случай, бежать. Перед ней стоял старый, но крепкий мужичок, ростом не сильно выше девушки. Он стоял в трёх шагах от неё, из-за чего казался недосягаемым. Был бледным, с глубокими морщинами на лбу и у носа, в застиранной льняной рубахе, поверх которой была накинута телогрейка из серого меха. Он стоял в лаптях, свободных штанинах, и со сложенными за спиной руками, внимательно и с интересом рассматривая необычную на вид девушку. -Ой, - неловко крякнула девушка, когда рассмотрела стоящего, -простите, старче, испугалась. Не думала, что кто-то здесь живёт. -Везде есть свои обитатели, и в болотах, и в градах, дивчина. Как кличат тя хоть? -Нет у меня имени, старче. -Как так то? – Мужчина строго свёл брови к переносице, только сильнее углубляя свои морщины, -это ж как так получается, а? Раз-жешь можно родителям дитятко безымянным оставить? -Не помню я имени своего, старче. Мужчина задумчиво отвёл голову в сторону разрушенных домов, явно размышляя над женскими словами. Он обвел взглядом пасмурную поляну, и девушке показалось, что его внешний вид, его янтарные очи – часть всего пейзажа, словно он давно прирос к этой земле своими лаптями, подобно рядом стоящей печке. -Эвоно оно как. Значит, судьба всё ж, злодейка. -Старче, - подала голос девушка, и уже после подумала, что могла случайно перебить дедушку, -а что случилось с здешней деревней? -Так, Чернобог забрал всё. Послал на наши головы, много лет назад, летний неурожай. Зимой есть нечего было, один я с соседом охотится на дичь и оленину ходил. Но и зима суровой была – нечего зверям было есть, так и помирали в объятьях Мороза. Весною поля озимые размыло. И вот, решил люд, что, либо полягут тут, либо с начала начнут. Покинули дома кто успел, а кто решил оставаться – так и отправились к Велесу. -А чего ж вы, отче, не уехали? -Не мог я бросить деревню. И сейчас уже не смогу. Девушка кивнула и вновь посмотрела на печь. Теперь, зная историю, печь выглядела словно что-то нормальное, не дикое для этого места. -Дивчина безымянная, меня помочь просили, и скорее всего, именно тебе, - Дед новым взглядом рассмотрел девушку – более внимательно, будто запоминая её черты, одежду, но для чего конкретно – всё ещё не знал. -Помочь? А кто просил? -Всё тебе расскажи, ишь какая. Девушка виновато опустила глаза, словно она сильно провинилась перед стоящим стариком. Тот лишь усмехнулся, натянув уголок губ. -Раз уж имени не помнишь, нужно чем-то тебе голову забить. Я тебе советы дам, но вот только правду сказать не разрешили. Сама решишь, что тебе подойдет. Старик сделал шаг в сторону, разворачиваясь спиной к иве и незнакомке. Он смотрел в дальние поля, на очертание далёкой реки и тонкую полоску леса на самом горизонте. -Дальше, по дороге, много что с тобой случиться. Вот и слушай, что баять тебе буду. – Он выдержал паузу, глубоко, но глухо вдохнув полевой воздух, будто дышать не умел. –Не истратишь ты все вещи полученные, и заработать новых не сможешь после нашей встречи. Быстро ты сгинешь, смерть за тобой тянется, будто забрать уже хотела, а не смогла. Ты бы не думала о долгой жизни, а попробовала бы завершить всё начатое, чтобы встретить объятьями свою начальную судьбу.               Девушка молчала. В услышанное мало верилось, но что-то пугающе правдивое было в его словах – не просто же так она очнулась на берегу? Тонула ли она? Должна ли была умереть? Мысли пугали, путали, а сама девушка не могла больше смотреть на старика, будто он глаза жег и плакать заставлял. Тишина, что встретила его слова, заставила деда обернуться всё с той же ухмылкой. -Что, не нравится тебе такая судьба? А у меня и другой совет есть, - он многозначно качнул головой на поля, будто каждая травинка, каждая букашка участвовала в их разговоре, -сейчас ты не та, кем на самом деле пол жизни была. И сможешь ты вернуть себя, как не крути. Станешь для нашего острова той самой зимой, что у меня Марфушку с Николенькой отобрала. Я бы сказал тебе, посоветовал бы сопротивляться, стать сильной вопреки настоящей себя, и сможешь ты новый смысл имени своему дать, вспомнишь его. Вот только не сможешь. Земли Буяна ранят тебя, а ты мстить начнёшь, и забудешь, что я тебе тут глаголю. Ты не забывай, главное, слово моё, а там, может быть, и измениться что. -Почему вы всё мне плохое кличите, старче? Не похоже на правду, не хочу я ваших советов придерживаться… -У тебя и хорошее есть, дивчина, - он развернулся к девушке лицом, -чужая ты этому острову, даже врать не стану. Но вот проверив тебя, позволят тебе боги любовь свою найти и стать частью наших лесов, полей и городов. Прославишься, детонька, как та, что каждую душонку лелеять будет, лекарькой станешь, и не посмотрят люди, что ты как лист бела. В такие сказы веришь? -Звучат они приятнее. – Девушка тяжело вздохнула, опустив голову. –Но спасибо вам, старче. Думаю, поможет мне это.             Старик снисходительно улыбнулся, вновь посмотрев на горизонт – солнце лениво катилось к краю, становясь всё более рыжим. -Помочь хочу теперь тебе я от себя, детонька, - он перевел взгляд на дыру в печи, неподалёку которой, всё это время, стояли, -Видишь? Сломана печь, хоть и стоит. Я там много лет назад спрятал меч на черный день. Но в такой как раз день он мне не помог, может быть, тебя, лежал, и ждал? – старик кивнул на дыру, будто показывая, что под обломками меч и лежит. Девушка с любопытством перевела взгляд на дыру. Как же она достанет его? Раны на ладонях только-только свернулись, сами руки болезненно пульсировали, а теперь ей говорят: «Покопайся, мол, найдешь.» Это возмутило, но помощь нужно было принимать с благодарностью, а не кислым лицом. -Старче… как же вас зовут? -Потап я, детонька. Запомни моё имя, и напомни о нём Богам в своих просьбах. -Отче, а не могли бы вы мне помочь? – Не сводя взгляда с дыры жалобно проговорила девушка, -у меня руки…             Она повернулась обратно к старику, но никого уже не было. Лишь ветер качал полевую траву, будто пытаясь развеять последнее напоминание о встрече. Белёсая девушка замотала головой, не понимая, куда пропал человек, как дедушка мог так быстро уйти? -Старче! Старче, вы где? – Обеспокоенно крикнула девушка, выйдя из-под ивы и рассматривая поле с остатками домов. А день был всё ближе к концу, солнце, начав западать за верхушку леса, окрашивало траву в тёплый и яркий оранжевый, прощаясь на ночь с небом и облаками. В таком освещении девушка выглядела целиком рыжей, словно впитывала цвет внутрь себя и сама начинала светиться. Серые глаза медленно вернулись к дыре и в несколько спокойных шагов она оказалась перед ней.             Аккуратно присев на корточки, она скинула мешок со своего плеча для большей подвижности. Тонкие, израненные пальцы рук мягко легли на крупный обломок, и уже собирались поднять. При самом небольшом давлении острая боль пронзила руки. Боль была настолько нетерпимой, что девушка сразу отдёрнула себя от обломка, будто обожглась. -Ш-ш-ш… - выпустив сквозь зубы воздух прошипела девушка. Она вновь встала на ноги, думая, как разбирать обломки, если руки отказывались как-либо помогать. «А для чего вообще мне меч? Больно он мне сдался?» - пронеслось в голове девушки, но она тут же откинула мысль, -«Сдался. Неизвестно, что будет дальше в дороге, для чего конкретно он нужен будет.»               Аккуратно встав в плотную к печи, девушка, вытянув носок, начала медленно, но с напором, двигать обломок. Получалось с трудом – туфля то и дело соскальзывала с глины, из-за чего девушка теряла равновесие и имела большой шанс упасть. Но обломок медленно отодвигался, позволяя девушке увидеть край рукояти и ремня. Ещё несколько мгновений – обломок открыл всю рукоять, ремень и начало ножен. Девушка, недолго думая, продела свою щиколотку в ремень и медленно начала вытаскивать меч, стараясь отойти от печи. Стоять на одной ноге, одновременно с этим вытягивать второй ножны оказалось не самым простым действием – она то и дело делала передышки, и уже после них пытаясь тащить меч не отрывая ноги.             Когда меч наконец-таки вышел из-под обломка, девушка устало дотащила его до мешка и высунула ногу из ремня. Дорога до этой деревни была долгой, разговор с непонятным дедом Потапом вымотал, а щиколотка теперь ныла после давления широкого ремня. Сил хватило пройти до ивы и грузно сесть под её тонкий ствол, оперев позвоночник и голову. Солнце окончательно скрылось за лесом, небо с каждой секундой становилось темнее, открывая на небе белые звездочки.             Стоит поспать. А потом – найти еду с водой, и, желательно, живое поселение.