Глава седьмая (Финал)

Ущелье встретило её запахом сырого камня и чем-то сладковато-гнилостным, будто здесь давно никто не ходил, и сама природа начала похоронную работу над забытыми вещами. Стены сходились так близко, что Марина могла коснуться их обеими руками, если бы захотела. Серая, слоистая порода кое-где поблёскивала влагой – где-то сочилась тонкими струйками, где-то собиралась в тяжёлые капли, срывающиеся вниз с тихим, почти музыкальным стуком. Новый плащ покачивался на ветру. Из любопытства девушка залезла рукой во внутренний карман накидки – уж больно одна сторона показалась тяжелее. Пальцы нащупали что-то продолговатое, длинной с целый указательны палец. Девушка остановилась, желая разглядеть вещь. На ладони лежал длинный клык – она не поняла, чей он, но он был длинным, толстым у основания и слегка желтоватым на фоне бледной руки. Не уж то ещё один подарок? А для чего? С каждым шагом щель становилась шире. Воздух перестал быть спёртым, в нём прорезались знакомые запахи – прелая хвоя, влажная земля, терпкое дыхание леса. А потом ущелье выплюнуло её наружу, словно давно застрявшую кость. Она замерла на открывшейся развилке. Развилка была до боли знакомой. Там, откуда она только что вышла, зиял узкий проход между скалами – сейчас он казался ей уже не таинственным, а просто мрачным, выстуженным, будто сама земля выдыхала там вековой холод. Тропа перед ней ныряла в заросли папоротника – высокого, почти по пояс, с мокрыми, тяжёлыми листьями, что хлестали по ногам при каждом шаге. А справа... Справа тропинка уходила в редколесье, туда, где между корявыми берёзами висел клочковатый туман. Она помнила это место. Помнила, как в тот раз, когда лес расступился перед ней впервые, она упёрлась в скалы и послушно свернула направо, как велел наказ. Помнила, как папоротник хлестал по юбке, а туфельки скользили по мокрому камню. Помнила, как тогда – в другой жизни, кажется, – она шла от Яги. Теперь же она шла к ней. Марина перевела взгляд на каменную тропу. Папоротник казался ниже, чем в прошлый раз, или это она сама стала выше? В груди шевельнулось глухое, невнятное сопротивление – не хотелось возвращаться к карге, не хотелось вновь слышать её тягучие, бестолковые речи, не хотелось чувствовать себя мухой, запутавшейся в чужой паутине. Она свернула направо. Папоротник привычно хлестнул по голенищам туфель, оставляя на чёрной ткани влажные росчерки. Где-то впереди, в молочной кисее тумана, угадывались очертания знакомой избы – низкой, покосившейся, вросшей в землю по самые окна. Мягкий, натоптанный подлесок встретил женские туфли, направляя к избе. Изба стояла к ней спиной: глухая стена без окон, с покосившимся крыльцом на другую сторону, и дымоход, из которого вился неторопливый, почти ленивый дым. Она обошла дом по дуге, обходя рыжие кочки, и узнала его сразу. В прошлый раз, когда она брела от Яги, изба казалась ей случайной, наспех слепленной – сруб из поваленных брёвен, крыша, просевшая на правый угол, тёмные ставни. Тогда, на пригорке, Марина подумала было: «Заброшенный сарай», – но дым из трубы сказал иное. И сейчас дым был – тонкая серая струйка, уходящая в низкое небо. Трава у стен оказалась примятой, будто кто-то недавно ходил здесь, вытаптывая круг. Ни огорода, ни грядок – только голый утоптанный пятачок перед низкой дверью. Верхний косяк нависал так низко, что Марине пришлось чуть пригнуть голову, хотя она не считала себя высокой. Дверь была приоткрыта – чёрная щель в палец шириной – и жалобно, по-мышиному, поскрипывала, покачиваясь на петлях. Молча, девушка толкнула деревянную дверь, решив, что войти она может и без стука. В тишине, в которой даже шуршание подола накидки казалось громким, раздались чёткие отстуки каблуков по деревянному полу. Она остановилась, пройдя три шага от порога. Внутри ничего не изменилось – закрытые ставни создавали полумрак, запах сухих трав давил на голову, а горящая печь выхватывала фигуру на лавке. Старуха, всё так же одетая в ветхие одежды, сидела у стенки и вязала. Вязала она такой же огромный, трёхпалый носок – уже второй. Первый лежал на лавке справа от старухи. Слева же лежала одна лаптя – заметив её, девушка поняла, что и надета была только одна. –Живая, – пробубнила старуха, не отрывая взгляд от вязи, –ну и хорошо. Девушка не ответила. Она прикрыла свои серые глаза и слегка опустила голову, утыкаясь носом в мех на накидке. –Ты говорила, что когда все три вещи растрачу, тогда сама и пойду. – Глухо проговорила девушка, не открывая глаза. –Говорила, – старуха кивнула, вытягивая новую петлю, –и чего й то ты хочешь? –Потратить последний. Не дожидаясь реакции старухи, девушка подняла руки внутри накидки и стянула с плеч платок. Раздвинув края плаща, она показательно сложила платок квадратом, а после – достала клык, что хранился в кармане накидки и положила его поверх сложённого платка. Вымеренными шагами она подошла к старухе и протянула платок одной рукой, смотря на Ягу сверху вниз. Старуха медленно перевела взгляд на платок, а после на девушку, будто задавая вопрос: «Отплатить решила?» Но, по итогу, молча приняла своей сморщенной рукой ткань, положив её поверх уже связанного носка. –Я думала, ума тебе, девка, хватит, амулет то выкинуть. – Яга не вставала с лавки, но смотрела на девушку в упор, не поднимая подбородка. –Ты сказала мне у скал направо повернуть. А на встречу я могла прийти раньше, сказав ты мне, что бы я налево пошла. –А тебе нужна была эта ранняя встреча? –Да. – Слегка сдавленно, будто сдерживая себя от глупости, проговорила девушка, –нужна была, и не представляешь насколько. –А может я тебе шанс на нормальную жизнь дала? – С укором выбросила старуха, –Могла бы ты что-то новое о себе написать, во, на руках то твоих, – она кивнула в область накидки, где, по предположению старухи, были женские предплечья, –может, за эту жизнь ты впервые собственную кровь увидела? А Княжич то, Агний? А Ряха? –Нет в этом смысла, как и в разговорах с тобой, старуха, – девушка смотрела на Ягу почти не мигая, –ничего нового они мне не дали. Ряха – душа глупая, Агний – человек, не умнее Ряхи. –А ты тогда в этом пути кто? – Уже поднимаясь с места проговорила Яга, сведя брови к переносице, но не услышав ответа продолжила за девушку, –Мара ты белёсая, вот кто. Никогда не знала, какого это, человеком быть, лелеять кого-то, но без памяти спохватилась узнать. Я думала, не вспомнишь – сможешь обычной девкой жить. А оказалось, что и без воспоминаний ты подобная, единственное что тебе понадобилось – понять, зачем ты зверствовала. Девушка не ответила. Даже не сдвинулась – подрожала смотреть на низенькую старуху, словно видела её то ли впервые, то ли уже в сотый раз. Молчание затянулось, и старуха тяжело выдохнула. –Уходи, Мара, – словно отчитывая ребёнка протянула Яга, –не гостья ты мне, и никогда ей не будешь. Передумать ты уже не передумаешь. –Почему ты называешь меня Марой? – сведя брови к переносице проговорила девушка. –А какая уже разница? Мара, Марина, девка безымянная – тебе ли принципиально? Девушка несколько секунд непрерывно смотрела на старуху, а после, кивнув, развернулась на пятках. Она вышла из избы, даже не прикрыв за собой скрипучую дверь. Яга провожала взглядом её фигуру до порога, не бросая ничего в след. Морана была права – отданный добровольно родителем ребёнок страшнее любого война или духа – такие готовы жечь те деревни, что не дали им любви, лишь бы только согреться. Вот только Яга была убеждена в другом: такие дети – жертвы жестокой судьбы, жертвы самой Мораны, и если дать им шанс – они научатся любви, созиданию, доброму слову и мягкой руке. Но сегодня подтвердить своих слов Яга не смогла. Сможет ли?