Часть 5

Глава 5

Лучиано Романо

Стол был большим, слишком массивным для этой комнаты, и мои глаза лениво скользили по стенам, цепляясь за тусклые картины, будто пытаясь занять себя чем-то несущественным, пока внутри всё уже было просчитано до последней секунды. — Это картина Альберто Джакометти, — произнёс я ровно, чуть наклонив голову, словно действительно заинтересовался, — весьма известный скульптор… хотя его картины выглядят так, будто он писал их, когда уже знал, что всё закончится плохо. Старший Брасилья бросил на меня короткий, колючий взгляд, в котором было больше раздражения, чем интереса, но я уже видел — он не воспринимает меня всерьёз, и это было единственным, что мне сейчас было нужно. — Зачем вам такие картины, сэр? — добавил я, позволяя голосу остаться спокойным, почти вежливым, будто мы действительно вели разговор о вкусах, а не о том, сколько времени у него осталось. Мой голос не дрогнул, и это было важнее всего. Родриго - его сын, мог появиться в любой момент, и тогда всё пришлось бы делать быстрее, грязнее, с лишними свидетелями, а я этого не любил — хаос всегда оставляет следы. Брасилья не ответил, его внимание уже переключилось на женщину рядом, и я позволил себе короткую, едва заметную паузу, опуская взгляд на стакан в своей руке и медленно проводя пальцами по его краю, будто стирал с него несуществующую пыль. В такие моменты время становилось тягучим, почти вязким, и каждая деталь — дыхание, движение, звук — фиксировалась слишком чётко, чтобы допустить ошибку. Я поднял взгляд снова, уже не скрывая холодной сосредоточенности, и на секунду представил, как всё закончится: без лишних слов, без попыток договориться, без театра, потому что люди вроде него не понимают ничего, кроме финала. Мне давно хотелось проверить катану, которую мне подарил один старый друг из якудза, не из-за жажды крови, а потому что идеальный инструмент всегда должен быть проверен в идеальных условиях, а сегодня всё складывалось слишком правильно, чтобы упускать такую возможность. Придурки решили, что могут соврать моего отца, затеяться делами за его спиной. Решили, что капелька власти откроет для них калитку к городу. Но те никчемные деньги которые они присваивали себе станут мостом для проведение в последний путь их душ. Власть - она голодна. Она требует больше. Больше боли, больше жертв. И я, чёрт возьми, был готов дать ей всё, что она хотела. Потому что без неё я - никто. А я клялся себе, что больше никогда не стану никем. Я научился видеть мир иначе. Для меня больше не существовало понятий "добро" или "зло". Был только выбор - либо ты забираешь, либо забирают у тебя. Люди любят рассказывать о справедливости, но это иллюзия для слабых. Мир, в котором я живу, не признает справедливости. Он признает силу. Брасилья поднял взгляд на меня и будь он чуть сильнее и смышленее то понял, что я здесь не для его дочери, которая уже прожгла мой затылок желанием овладеть мое тело или разум. - Я слышал ты продаешь наркотики по новым ценам, как думаешь Римо обрадуется если узнает, что те деньги которые ты присваиваешь себе медленно течет в карманы людей, которые продают детей? - Его глаза на секунду остановились на моем лице, а потом спустились по груди. Он даже не заметил, что я не пиджака или куртки и мне по просту негде спрятать пистолет. Но ничего облегчение в его взгляде не был синонимом того, что к меня нет козырей в рукавах. Каждый шрам на моем теле - как карта, каждый порез - как напоминание. Папа учил меня не отводить взгляд, когда видишь страдание. Но я не был палачом ради жестокости. Каждый удар, каждый выстрел - это был шаг вперёд. Каждый враг, каждый предатель - это был камень, которым я вымощу свой путь к вершине. Его рука коснулась моей щеки почти лениво, как будто он уже решил, что ситуация под контролем, и именно это дало мне то короткое окно, которого я ждал. Я не отстранился, не попыталась дёрнутся а прросто позволил ему закончить движение. Пальцы легли точно туда, где кожа тоньше всего, где дыхание держится на равновесии, и я почувствовал, как под ними резко сбился ритм, как его тело сначала не поняло, что происходит, а потом догнало слишком резко. Он попытался вдохнуть но не получилось. Звук оборвался где-то в горле, и его глаза впервые по-настоящему сфокусировались на мне, уже без той ленивой уверенности, которая была секунду назад. Я усилил давление совсем немного — ровно настолько, чтобы перекрыть ему возможность вдохнуть полноценно, но не настолько, чтобы он потерял сознание слишком быстро. Его пальцы вцепились в моё запястье, уже не как угроза, а как рефлекс, и в этом движении не было силы — только попытка вернуть воздух. Я наклонился чуть ближе. - Ты даже не понял, где ошибся, — произнёс я тихо, почти ровно, наблюдая, как паника начинает вытеснять остатки самоуверенности. - Что за черт ? - Родриго ворвался в комнату слишком поздно, его отец не живец. И только тогда, когда похотливый сын достал пистолет и настраивался на выстрел я услышал женские душераздирающие крики. Резкость голосов обеих женщин обещали сокрушительно оставить после себя головную боль. Мой нож взлетел быстрее чем пуля Родриго, он упал на колени пытаясь достать из бедра лезвие. Я позволил отца Родриго короткий вдох, резкий и неровный, и тут же снова забрал его, удерживая давление ровно настолько, чтобы он оставался в сознании, но уже не контролировал себя. Я сделал шаг, почти не меняя ритма дыхания, и ребром ладони вошёл ему под ключицу, сбивая движение ещё до того, как он успел выровнять руку. Он упал замертво перед моих ног, его смерть был мне безразличен. Я подошел к Родриго без кого либо пафоса. Слишком сильно устал, чтобы что-то еще демонстрировать. Оттолкнув ногой пистолет и схватив его ра шиворот воротника потянул через всю комнату. Я смотрел, как на асфальте растекается багровые потоки крови, он точно поедет в багажнике.

***

Наши люди, скорее всего, уже добрались до дома Родриго, и именно поэтому телефон в руке вибрировал снова и снова, будто отец заранее знал, чем всё закончится, и просто ждал момента, когда я возьму трубку. Мне не стоило убивать старшего Брасилья. Но его жалкие попытки вырваться, его дыхание, сорванное страхом, и тот момент, когда он начал понимать, что происходит, не оставили мне выбора — такие люди всегда думают, что успеют договориться, даже когда уже поздно. Я провёл рукой по лицу, стирая остатки чужого присутствия, и, не отрывая взгляда от дороги, всё-таки ответил на звонок. — Ты оставил здесь двух истеричных женщин, — голос отца был ровным, почти ленивым, будто он говорил не о криках и крови, а о чем-то обыденном, — и, к слову, их духи уже перекрыли запах крови и трупа. Я тихо усмехнулся, чуть сильнее сжав руль. На секунду проблеск света отразился на глазах. Кольца которые спокойно улеглись на пальцах ждали своего часа внимание. Но я чуть сильнее сжал руль обратно приходя к разговору. — Тогда открой окна, — пауза растянулась ровно настолько, чтобы слова дошли до папы — и смотри, чтобы мама ничего не учуяла, иначе трупом станешь уже ты. С той стороны на секунду повисла тишина, короткая, привычная, без лишних слов, в которой было больше понимания, чем в любом разговоре. Его смех не был резким, он доходил с далекого место, наверное оттуда где отец был единственным другим для мамы. Это длился не долго и дело не в том, что он не показывал свои чувство мне, он не показывал их другим, тем которые беспрекословно воспользовались бы этим. - Не затягивай сегодня Лучиано. - с той стороны послышался тихий выдох, почти незаметный, но я знал этот звук — он появлялся нечасто и только тогда, когда всё шло не так, как должно. — Просто хочу, чтобы ты был дома до того, как всё начнёт двигаться быстрее, чем нам нужно. - нежеланная тревога нарастало с бешеной скоростью, почему у меня был такое чувство, что все чего мы стремились может рушится ?

***

Истекающий свет солнца который должен вот-вот угаснуть все еще освещал своими золотистыми корнями маленький участок спортивного комплекса заброшенного десятилетия назад. Пахло мокрой резиной, табаком и чем-то кислым — чьими-то желудками, не выдержавшими дешёвого алкоголя. Мои руки были до локтя обрызганы кровью. Родриго не стерпел долго, ему и не стоило. Его глаза были скатаны назад а разорванное тело лежало неестественным углом. - Я вообще за гуманизм, — лениво отозвался Матео. — Но только после оплаты по счетам. Ты же тоже любишь порядок, да? Он вынул из нагрудного кармана почти что идеальный конверт и вернул ее мне улыбнувшись своими до чёртиков странными белимыми зубами.  Зубы у него всегда выглядели так, будто их собирали по отдельности, не глядя в коробку. Слишком ровные для человека, который каждый второй вечер заканчивает в подворотне, вытирая кровь о рукав. Конверт принадлежал Родриго, он был спрятан под пиджаком. Конверт казался чужим в наших руках. Чистый, гладкий, с углом, который ни разу не видел земли. На нём не было ни жирных отпечатков, ни потёков дешёвого кофе, ни следов чьей-то паники. Я сжал бумагу, чувствуя, как она гнётся, но молчит. Письма всегда молчат до последнего момента. Люди вокруг них орут, плачут, оправдываются, а бумага просто ждёт, когда её разорвут. - Передам Римо, даже не хочется посмотреть, что там. - Мои мысли занимали слова отца, паника с каждым часом прокрадывался все незаметнее и незаметнее. - Ты уберешь все здесь Матео ? Я слегка по дружески толкнул его локтем, он пожал плечами, но уже в другую секунду повернулся к Родриго и дергая того за ноги отнес к своей машине. Моя черная спортивная сумка лежала на заднем сидении машины настежь распахнутая. Рядом с сумкой лежал мой телефон. Экран вспыхнул, высветив имя «Мам». Всего три буквы, но хватило, чтобы во мне что-то дернулось. Мне было 17 когда на дом напали, я не помню ни момента с того дня как я чувствовал себя таким беспомощным. Вокруг пламя обвали и мама которая лежала вокруг этой кучи Огонь уже лизал стены, потолок трещал, осыпаясь вниз, и дом, который всегда казался крепким, внезапно перестал быть чем-то устойчивым, превращаясь в пространство, где всё происходило быстрее, чем я успевал это осознать, но в какой-то момент это просто перестало иметь значение, потому что я увидел её. Я не помню, как оказался рядом, не помню, сколько времени это заняло и что происходило вокруг, потому что в тот момент всё остальное будто стерлось, растворилось, оставив после себя только глухой фон из шума, криков и выстрелов, которые больше не имели ни формы, ни смысла, потому что я перестал их различать. Она лежала под обломками, неправильно, слишком неподвижно для человека, который должен дышать, и это было единственное, что я видел, единственное, что имело значение, потому что всё остальное просто исчезло. Я опустился рядом слишком быстро, не проверяя ничего, не оглядываясь, не думая о том, что вокруг всё ещё есть опасность, потому что впервые за всё это время я перестал контролировать ситуацию, сводя весь мир до одной точки — до неё, до её дыхания, сбитого и слишком тихого, до её руки, которую я сжал сильнее, чем нужно, будто этого было достаточно, чтобы удержать её здесь. Я не услышал его. Не потому что он был тихим, а потому что я перестал слушать, и в этом была моя ошибка, единственная, но достаточная. Выстрел не прозвучал как звук, он просто случился, как факт, который невозможно отменить, и тело отреагировало быстрее, чем я успел подумать, потому что я развернулся и выстрелил в ответ, и он упал, но это уже ничего не меняло. Потому что в этот раз я не успел. Пуля вошла туда, где ей не должно было быть места, и мир резко сузился, стал тяжёлым, вязким, будто воздух исчез, оставив после себя только давление, с которым невозможно было справиться. Я опустился рядом с ней не потому, что выбрал это, а потому что больше не мог стоять, чувствуя, как тело перестаёт слушаться так, как должно. Её пальцы сжались на моей руке — слабо, едва заметно, но достаточно, чтобы понять, что она всё ещё здесь. И именно это стало самым тяжёлым. Потому что она держалась. А я — нет. Хлопок по моему лобовому стеклу вынул меня из собственного ада. Отец стоял напротив машины а я уже был во дворе дома. — Сколько раз тебе говорить, не садись в таком состоянии за руль? — папа переживал, и это чувствовалось не в словах, а в том, как он открыл дверцу машины и помог мне выбраться, не торопя, не давя. Слабость для него не была чем-то стыдным, и я любил его за это, за то, что он принимал меня таким, какой я есть, не требуя быть сильнее, чем я мог. Он не отругал меня даже тогда, когда я бросил маму там, потому что оказался слабее неё и потерял сознание.