Вступительные

***

      Август в консерватории пахнет пылью и чужим волнением.       Кристина любила этот запах с детства — мама часто брала ее с собой на репетиции, и тогда коридоры казались бесконечными, а двери — порталами в чужие жизни. Теперь она здесь по праву. Ей двадцать. За спиной — музыкальное училище с красным дипломом, три года репетиторства, собственные ученики, которые поступили «благодаря тебе, Крис», и один огромный секрет, который она носит в себе так давно, что почти забыла о нем. Никому не важно, чья она дочь. — Павлова Кристина? — секретарша с высокими седыми кудрями поднимает очки. — Ваша очередь. Устное сольфеджио и гармония. Идите в аудиторию 7, второй этаж. — Спасибо.       Она идет быстро, но не бежит. Ступени старой лестницы скрипят под ее кедами — вопреки всем правилам консерваторского дресс-кода, она надела черные джинсы и свободный свитер. Никаких каблуков. Никакого «концертного лица». Мама когда-то сказала: «Звездная болезнь убивает музыкантов быстрее, чем отсутствие таланта».       Кристина запомнила. И добавила от себя: «А еще она притягивает тех, кто хочет пользоваться твоим именем».       Потому что ее мама — Елена Павлова — известная пианистка. Гастроли по Европе, записи с Берлинским филармоническим оркестром, имя, которое заставляет залы замолкать. И Кристина могла бы поступить куда угодно, просто назвав фамилию. Но тогда бы никогда не узнала: а сама-то она хоть чего-то стоит?       Поэтому в анкете стоит скромное «Павлова Кристина», а графа «родственники в сфере музыки» остается пустой.       Аудитория 7 оказывается угловой, с высокими окнами во внутренний двор. Старый рояль стоит чуть сбоку, крышка поднята, клавиши блестят под послеполуденным светом. За длинным столом — четверо. Трое мужчин и одна женщина.       Кристина узнает Павла Алексеевича Волю сразу — по фотографиям с сайта консерватории. Короткая стрижка, чуть насмешливая складка губ, но глаза внимательные, даже теплые. Он сидит, слегка откинувшись, и смотрит на нее с живым любопытством.       Рядом — женщина лет пятидесяти, строгий пучок. Еще один мужчина в очках, что-то быстро строчит в ведомости.       И четвертый.       Она чувствует его взгляд раньше, чем поднимает глаза. Справа от Паши, чуть в тени от окна. Молодой — намного моложе остальных. Лет тридцать, наверное. Темные волосы падают на лоб, голубые глаза смотрят в упор, без намека на доброжелательность. Черный пиджак, серая рубашка без галстука, воротник расстегнут. Он не улыбается. Он вообще никак не реагирует — просто смотрит, как Кристина проходит к стулу, и от этого взгляда у нее внутри что-то сжимается.       «Арсений Сергеевич Попов», — всплывает в памяти. Преподаватель гармонии и теории музыки. Самый молодой в комиссии. Говорят, жесткий, требовательный, не терпит фальши ни в музыке, ни в людях. Говорят, отчисляет без сожаления, если видит «отсутствие души».       Кристине всегда было интересно, что они имеют в виду под этой фразой. — Павлова Кристина, двадцать лет, — строгая женщина сверяется с бумагами. — Музыкальное училище имени Римского-Корсакова, Санкт-Петербург, красный диплом. Поступает на фортепианный факультет, первый курс. Устное собеседование по гармонии и сольфеджио ведет Арсений Сергеевич Попов.       Паша Воля чуть заметно кивает ей. Не подмигивает — это было бы фамильярно. Но в его взгляде читается что-то ободряющее. Кристина выдыхает.       Арсений Попов встает.       Медленно. Бесшумно. Почти кошачьей пластикой — в этом есть что-то одновременно притягательное и тревожное. Он выше, чем казалось сначала. Подходит к доске, берет мел и поворачивается к ней. — Павлова, — голос низкий, спокойный, без лишнего тепла. — Садитесь к роялю. Начнем с гамм.       Она садится на стул. Пальцы сами находят знакомую клавиатуру — не играть, просто коснуться, почувствовать подушечками прохладное гладкое дерево.       Он остается стоять в трех шагах, скрестив руки на груди. — Спойте мажорную гамму от фа-диеза. Вверх и вниз.       Проще не бывает. Кристина делает ровно два вдоха, закрывает глаза на секунду и поет. Чисто. Точно. Каждая нота на своем месте. Потом так же спускается. — Дальше, — Арсений не хвалит. Даже не кивает.       Он задает интервалы. Третий, четвертый, пятый — они ложатся на голос без усилий. Абсолютный слух не дает выбора. Потом аккорды. Потом модуляции.              Кристина чувствует, как строгая женщина перестает строчить и просто слушает. Как мужчина в очках снимает их и протирает. Как Паша Воля улыбается уголками губ.       Арсений не двигается.       Он смотрит на нее так, будто ждет ошибки. Будто сканирует каждую ноту на наличие фальши. Кристина знает этот взгляд — так смотрят на тех, кому хотят доказать, что они самозванцы.       Она улыбается.       Спокойно. Чуть заметно. Не вызывающе — скорее с легким удивлением: «Вы серьезно? Это все, что у вас есть?»       Арсений замечает улыбку. Сжимает челюсть на долю секунды — так быстро, что никто из комиссии не видит. Но Кристина видит. Она замечает такие вещи. — Последнее, — произносит он ровно. — Спойте доминантсептаккорд с разрешением в соль миноре. Тональность — гармоническую.       Она справляется.       Тишина.       Арсений молчит три долгих удара сердца. Потом отходит от доски, кладет мел на место и поворачивается к ней спиной. — Хорошо. Письменная работа — сорок минут. Результаты сегодня вечером.       Он садится на свое место и больше не смотрит на нее.       Кристина выходит из аудитории, и только тогда замечает, что ладони мокрые. Не от страха. От напряжения. Потому что она старалась — все двадцать лет она старалась — но никогда еще ее не оценивали так, будто заранее ждали провала.       И ни разу она не встречала преподавателя, который смотрел бы на нее так.       Не с интересом. Не с надеждой. А с каким-то личным, почти обидным раздражением.

***

      Вечером она сидит в коридоре на подоконнике, смотрит в телефон и ждет. Рядом суетятся другие абитуриенты — кто-то ходит из угла в угол, кто-то шепчет молитвы, кто-то уже плачет. Девушка с виолончелью, кажется, ее соседка по общаге, если повезет.       Ровно в шесть звонит мама. — Ну что, зайка? — Еще не знаю. Через десять минут объявят. — Ты волнуешься? — Нормально, — Кристина врет легко и привычно. Не потому что хочет врать. Просто мама всегда занята. Сейчас она в Милане, послезавтра в Париже. У ее мамы нет времени на чужие волнения, даже на дочкины. — Ты справишься, — уверенно говорит Елена Павлова. — Ты моя дочь. — Я знаю, мам.       Короткие гудки.       Ровно через девять минут из кабинета выходит секретарша. — Павлова Кристина? Пройдите, пожалуйста.       Внутри комната уже другая — стулья сдвинуты, на столе разложены бумаги. Паша Воля стоит у окна, пьет воду. Арсений сидит на своем месте, бесстрастный, как статуя. — Результаты, — строгая женщина открывает папку. — По сумме трех туров вы набрали девяносто четыре балла. Проходной в этом году — восемьдесят семь. Поздравляю, Кристина, вы зачислены на бюджетное место первого курса.       Сзади, за дверью, кто-то плачет. Может, та виолончелистка. А Кристина стоит посреди кабинета и молчит.       В груди — не радость. Пустое, ровное спокойствие. Сделано. Шаг сделан.       Паша Воля подходит первым. — Кристина, я очень рад, — пожимает руку тепло, по-настоящему. — У вас редкое ощущение фразировки. И абсолютный слух — это, конечно, подарок. Но главное — ваше чувство формы. Это не учат, с этим рождаются. Будем работать, я жду от вас больших результатов. — Спасибо, Павел Алексеевич.       Она поворачивается к выходу. Мысленно уже дома, за роялем, в тишине пустой квартиры.       Но на полпути к двери ее останавливает голос. — Павлова.       Арсений встал. Не смотрит на нее — куда-то поверх головы, в окно. — Гармония будет идти два семестра. Готовьтесь серьезно.       Пауза. — Здесь абсолютный слух не спасет.       Он произносит это без злобы. Даже почти вежливо. Но в интонации — сталь. И какое-то странное предупреждение, которого Кристина не может расшифровать.       Она смотрит на него — на этого холодного, красивого, непроницаемого человека. На его светлые глаза, в которых нет ни капли тепла.       И поворачивается к нему лицом. — Я всегда готовлюсь серьезно, Арсений Сергеевич.       Улыбается. Легко, без вызова. Просто потому что без улыбки она сейчас развалится на части. А она не разваливается. Никогда. Даже когда очень хочется.       Выходит. Дверь закрывается.       Арсений стоит еще несколько секунд, глядя на эту дверь. Потом медленно садится и трет переносицу. — Что? — Паша Воля смотрит на него с усмешкой. — Не нравится, когда тебе улыбаются в ответ? — Она дерзкая, — тихо говорит Арсений. — Талантливая, — поправляет Паша. — И то и другое.       Арсений собирает бумаги и уходит. В коридоре сталкивается с той самой виолончелисткой — она плачет, размазывая тушь по щекам. Он проходит мимо, не замедляясь.       Зачем жалеть тех, кто не справился?       Но сидя в машине, глядя на темные улицы, он вдруг снова видит ее улыбку. Спокойную. Почти наглую. Такую, будто она знает что-то, чего не знает он.       «Она меня бесит», — думает Арсений и нажимает кнопку.       Но это раздражение пока не жжется. Это просто легкий укол — непривычный и от того неприятный.       Он едет домой, варит кофе, садится за свои ноты. Скоро первый день нового учебного года.       А на первом курсе — новая студентка с абсолютным слухом и наглой улыбкой.       «Ничего, — думает Арсений, закрывая ноутбук. — Обломается».