Первая лекция

***

      Первое сентября выдалось солнечным, почти по-летнему теплым. Кристина шла по коридору консерватории, сжимая в руках расписание, и чувствовала себя странно — одновременно дома и в гостях.       Двадцать лет. Новый этап. Первый курс.       В груди — тихое волнение, которое она привычно прятала за легкой полуулыбкой. Мама называла это «кристининым щитом». Подружки из училища — «броней». Сама Кристина не называла никак. Просто знала: если улыбаться, никто не спросит, все ли в порядке.       Сегодня она улыбалась особенно тщательно. — Павлова! — окликнули сзади.       Она обернулась. К ней бежала та самая девушка-виолончелистка со вступительных — круглолицая, с веселыми карими глазами и копной рыжих кудрей. — Алиса, — запыхавшись, представилась она. — Мы вместе поступали. Ты на первом, да? Фортепиано? — Кристина, — кивнула та. — Да, первый курс. — Я на виолончели. У нас общая гармония! Сейчас в 405, да? Пойдём вместе?       Кристина кивнула и улыбнулась шире. Алиса была из тех людей, от которых веет теплом — как от печки зимой. Таких нельзя бояться. — Ты, главное, держись, — шепнула Алиса, когда они поднимались по лестнице. — Говорят, этот Попов — зверь. — Я слышала. — И не боишься?       Кристина посмотрела на дверь аудитории 405 и поправила лямку рюкзака. — А чего бояться?       Она вошла первой.       Аудитория 405 оказалась маленькой, почти камерной — белые стены, высокие окна, старая доска, исчерченная нотными линейками. В дальнем углу — расстроенное пианино, на котором, судя по всему, играли редко.       За партами уже сидело человек пятнадцать. Кристина выбрала место у окна, Алиса плюхнулась рядом. — Смотри, — шепнула виолончелистка, кивнув на дверь.       В аудиторию вошел Арсений Попов.       Он был в том же черной водолазке и брюках. В руке — папка с бумагами и термос. Он поставил термос на стол, папку положил рядом, и только потом поднял глаза на группу.       Ни «здравствуйте». Ни улыбки. Ни даже кивка. — Попов Арсений Сергеевич, — представился он ровным, ничего не выражающим голосом. — Гармония, два семестра. Правила простые: опоздания не принимаю, пропуски отрабатываете, оценки не обсуждаются. Вопросы есть?       Тишина. — Отлично. Тогда к делу.       Он начал лекцию — спокойно, четко, без лишних слов. Говорил о терциях, о функциях, о голосоведении. Кристина слушала и ловила себя на мысли, что он абсолютно прав: это не сольфеджио, здесь теория важнее слуха. И он явно ждал, когда кто-то начнет «плавать».       Она не плавала.       Она конспектировала, поднимала руку, отвечала, когда спрашивали. Идеально. Как всегда.       Арсений не хвалил. Даже не смотрел на нее дольше, чем на других.       После полутора часов он закрыл папку и объявил: — На следующей неделе — первая контрольная. Готовьтесь. Тему проходим на этом занятии.       Студенты зашевелились, засобирались. Алиса что-то радостно щебетала о столовой. Кристина кивала, не слушая.       Она смотрела на Арсения, который стоял у доски, стирая записи, и даже краем глаза не взглянул в ее сторону.       Она улыбнулась. — Что? — спросила Алиса. — Ничего, — Кристина встала. — Просто он очень… последовательный. — Это ты мягко сказала. Бесчувственный пень, я бы сказала. — Не бесчувственный, — тихо ответила Кристина, оглянувшись на дверь, за которой только что скрылся "черный плащ". — Просто закрытый.       Алиса хмыкнула и потащила ее в столовую.       Спустя два часа Кристина сидела в аудитории № 12 — фортепианном классе Павла Алексеевича Воли.       Здесь все было иначе. Не казенно-белые стены, а теплые, деревянные панели. Два рояля — черные, блестящие, с чуть поцарапанными крышками. На подоконнике — живой фикус в горшке. На стене — фотография Паши с женой и маленькими детьми.       И сам Паша.       Он сидел за вторым роялем, откинувшись на стуле, и слушал, как Кристина играет Шопена. Не перебивал. Не комментировал. Просто слушал — с полузакрытыми глазами и легкой улыбкой.       Она доиграла. Последний аккорд замер в воздухе.       Паша молчал несколько секунд, потом открыл глаза и сказал: — Знаешь, Кристина, а ведь я не ошибся на вступительных.       Она выдохнула. — У тебя есть то, что не купишь за деньги и не выучишь по учебникам. Ты чувствуешь форму. Это замечательно, — он подошел к ней, встал рядом. — Но давай сразу договоримся. Я буду с тобой строг. Потому что ныть, что ты гениальная, ты можешь и дома. Здесь мы работаем.       Кристина кивнула, и впервые за день улыбнулась по-настоящему — без щита, без брони. — Спасибо, Павел Алексеевич. — Паша, — поправил он. — В классе — Паша. Поняла? — Поняла. — Тогда с начала. Шопен хорош, но фразировка во второй теме… — он сел за инструмент, положил руки на клавиши. — Слушай.       И заиграл.       Кристина слушала, затаив дыхание. Паша Воля играл иначе, чем она ожидала — не академично, а почти по-джазовому, свободно, с легким хулиганством в пальцах. И в этом было столько жизни, что Кристина вдруг подумала: «Вот оно. Вот зачем я сюда пришла». — Теперь ты, — он встал, уступив место.       Она повторила. Не точно, а как поняла — с его свободой, с его дыханием. — Вот! — Паша хлопнул в ладоши. — Вот это уже интересно.       Они играли почти два часа. Паша рассказывал, показывал, спорил, смеялся. Кристина ловила каждое слово и чувствовала, как внутри разворачивается что-то теплое.       Когда урок закончился, Паша проводил ее до двери. — Ты сильная, — сказал он вдруг. — Я вижу. Но если что — приходи. Не только по учебе. У нас с Ляйсан дом всегда открыт.       Кристина хотела ответить что-то легкое, как обычно, но вместо этого просто кивнула. — Спасибо, — сказала она тихо.       И ушла.       По дороге домой зазвонил телефон. Мама. — Привет, зайка. Как первый день? — Хорошо, — Кристина села на скамейку у метро, прижимая телефон плечом к уху. — Преподаватели хорошие. Один — Павел Алексеевич — вообще душевный. У него жена и дети. — Это тот, по специальности? — Да. А второй — по гармонии — жесткий. Но я справлюсь. — Справляешься ты везде, — в голосе мамы — теплая грусть. — Крись, ты уверена, что не хочешь… ну, сказать? Я могу поговорить с завкафедрой. Не ради завышения, а чтобы к тебе относились… — Мам, нет, — Кристина перебила мягко, но твердо. — Я хочу сама. Без скидок. — Знаю. Прости. Я просто переживаю. — Все хорошо, правда, — Кристина улыбнулась, хотя мама не видела. — А ты как? Сейчас Вена? — Вена. Послезавтра — Париж. Соскучилась. — Я тоже.       Короткая пауза. В ней — любовь, которая не умещается в слова. И одиночество, которое не заполнить даже Шопеном. — Кристин, — мама сказала это тихо, почти шепотом. — Я горжусь тобой. — Я знаю, мам. Я тебя люблю. — И я тебя. Позвоню завтра.       Гудки.       Кристина убрала телефон, посмотрела на вечернее небо и медленно выдохнула.       Она справится. Она всегда справлялась.

***

      В это же время Арсений Попов сидел в своей машине на парковке у консерватории.       Он завел двигатель, но не тронулся с места. Перед глазами все еще была доска с нотными линейками, которую он стирал в конце пары.       И где-то на периферии — лицо Павловой. Ее рука, поднятая кверху. Ее ответы — четкие, выверенные, без единой ошибки.       Она раздражала его.       И он не понимал — почему.       Она просто хорошая студентка. Таких много.       «Нет, — поправил себя Арсений. — Таких не много».       Он резко включил передачу и выехал с парковки.       Дома он сварил кофе, сел за рабочий стол и разложил контрольные прошлого года, чтобы подготовить новую. Павлова была права — теорию она знала отлично.       Значит, на первой контрольной он даст ей задание на порядок сложнее.       Не чтобы провалить. А чтобы проверить — где ее настоящий предел.       Арсений усмехнулся чему-то своему и углубился в работу.       Он даже не заметил, что полчаса смотрел на список группы, не видя никого, кроме одной фамилии.       Павлова.       Он закрыл папку. — Скоро, — сказал он пустой квартире.       Скоро будет новая пара.