Разговор по телефону

***

      До следующей пары по гармонии оставалась целая неделя.       Кристина успела дважды позаниматься с Пашей, сходить на лекцию по истории музыки, где профессор оказался милым рассеянным старичком, и один раз — опоздать на общую физру, за что получила замечание от строгой тетки в спортивном костюме.       Алиса стала ее тенью. Они сидели вместе в столовой, вместе ходили в библиотеку, вместе жаловались на общежитие (Кристина жила в маминой квартире, но дважды ночевала у Алисы, потому что после домашнего одиночества хотелось чужого дыхания и глупых разговоров до двух ночи).       О Паше Воле Кристина говорила с теплотой. — Он первый, кто не смотрит на меня как на конкурсанта, — призналась она однажды Алисе за чашкой кофе. — Он смотрит как на человека. — А второй? — Кто? — Попов твой.       Кристина помолчала. — Попов на меня вообще не смотрит.       И это было правдой. На первой лекции он ни разу не задержал на ней взгляд дольше, чем на других. Отвечала она хорошо, но не лучше, чем скрипач Сева или хмурая девочка-теоретик Тома. Арсений кивал, ставил галочки и переходил к следующему.       Никакой войны. Никакой предвзятости.       Просто — ледяное равнодушие.       «Это даже обидно, — подумала Кристина в среду вечером, выходя из библиотеки. — Я готовилась к бою, а он меня не замечает».       Она усмехнулась своим мыслям и достала телефон.

***

      В пятницу после обеда у Кристины было «окно» — три свободных часа между общей лекцией и репетицией.       Консерватория в это время пустела. Коридоры затихали, голоса уходили в столовую или на улицу. Кристина любила эту тишину — с ней можно было остаться одной, достав из рюкзака телефон и сделав то, что она откладывала уже несколько дней.       Позвонить маме.       Она нашла укромный уголок на третьем этаже — маленький закуток между книжным шкафом и стеной, где стоял стул, забытый кем-то еще в прошлом веке. Сначала хотела выйти во двор, но на улице моросил противный осенний дождь.       Она села, закинула ногу на ногу и нажала «позвонить». — Привет, мам. — Кристиночка! Я как раз собиралась писать. Ты вовремя.       Голос мамы звучал бодро — значит, либо удачная репетиция, либо новый контракт. С мамой Кристины всегда было просто: если она счастлива — мир прекрасен. Если нет — молчит и уходит в ноты. — У тебя все хорошо? — спросила Кристина. — Более чем. Знаешь, мне предложили сыграть Концерт Чайковского с Лондонским симфоническим. Угадай с какого раза? — С первого? — улыбнулась Кристина. — Со второго, но они позвонили через час и сказали, что я — их единственный выбор. Представляешь? — Представляю. Ты гениальна, мам.       Мама засмеялась — легко, по-девчоночьи, совсем не как известная пианистка, чьи записи продаются тысячами. — Ах, Крис, если бы ты слышала, какой там дирижер… Но ладно, хватит обо мне. Как консерватория?       Кристина прикрыла глаза, прислушиваясь к коридорной тишине. — Хорошо. Шеф у меня замечательный — Павел Алексеевич. Он правда душевный. Играем много, спорим мало. Дети у него красивые. — А гармония? — Гармонию ведет… — Кристина запнулась на секунду. — Профессионал. Очень требовательный. — Проблемы? — Нет. Пока нет. — А когда будут — скажешь? — Модет быть       Мама помолчала. В этой паузе Кристина услышала, как кто-то зовет маму на другом конце — по-английски, резко. — Мне пора, зайка. Репетиция. Я тебя люблю. — И я тебя. Удачи. — Помни: ты можешь все. — Знаю.       Короткие гудки. Кристина убрала телефон в карман джинсов и несколько секунд сидела неподвижно, глядя в стену.       Потом улыбнулась — той самой своей улыбкой, которая прятала все, что не нужно было показывать миру. — Ну что, Концерт Чайковского с Лондонским, — прошептала она. — Это круто.       Она встала, поправила свитер и пошла к выходу из закутка.       И замерла.       В трех шагах от нее, прислонившись спиной к книжному шкафу, стоял Арсений Попов.       Он держал в руках раскрытый журнал — кажется, ведомость, — но не смотрел в него. Смотрел на Кристину.       Сколько он здесь стоял? Слышал ли весь разговор? Хотя бы часть?       Кристина почувствовала, как к щекам приливает кровь, но заставила себя не опускать взгляд. Улыбнулась — чуть шире, чем обычно, чуть вызывающе. — Арсений Сергеевич, — кивнула она. — Добрый вечер.       Он не ответил на приветствие. — Павлова, — голос ровный, холодный. — Вы знаете, что разговаривать по телефону в коридорах консерватории во время учебного процесса… — У меня окно, — перебила она мягко. — И я никому не мешаю.       Он посмотрел на пустой коридор. Не с кем было спорить. — В следующий раз выходите во двор, — сказал он и, развернувшись, пошел прочь.       Кристина смотрела ему вслед. Черный пиджак, прямая спина, шаги — четкие, быстрые. Он не обернулся. — Интересно, — прошептала она. — Что именно ты слышал?       Арсений спустился на первый этаж, вышел на крыльцо и закурил. Машинально. Хотя бросил два года назад.       «Концерт Чайковского с Лондонским симфоническим».       «Ты гениальна, мам».       Он выпустил дым в мокрый воздух и прищурился.       У Павловой мать — музыкант. Если ее приглашает Лондонский симфонический, то не любительница, а профи высокого уровня. Кто? Скрипачка? Пианистка? Он не знал, но имя ее матери, кажется, мелькало где-то в профессиональных кругах.       Или нет. Может, ему просто показалось.       Он затушил сигарету, выбросил в урну и вернулся в консерваторию. Вечером у него был мастер-класс для старшекурсников, потом — проверка работ.       У него не было времени думать о студентке первого курса, у которой мама, видимо, неплохо зарабатывает на жизнь музыкой.              Но легкое, почти незаметное беспокойство осталось.       Как заноза под кожей.

***

      В понедельник, на второй лекции по гармонии, Кристина села на свое обычное место — у окна. Алиса — рядом.       Арсений вошел ровно в 10:00, как по расписанию. Без «здравствуйте» сразу начал: — Прошлую тему повторили? Тогда контрольная.       Студенты зашевелились. Кто-то испуганно зашуршал конспектами, кто-то обреченно вздохнул.       Кристина взяла ручку и улыбнулась.       Задания были сложными — сложнее, чем они проходили. Это заметили все. Алиса тихо выругалась, грызя колпачок. Сева наморщил лоб и принялся что-то усиленно черкать. Тома — та самая хмурая девочка-теоретик — застыла над первым же аккордом.       Кристина решила все за пятнадцать минут.       Она проверила себя дважды, переписала на чистовик и подняла голову.       Взгляд Арсения скользнул по ней — и остановился. Он посмотрел на ее лист (она сидела близко к проходу, он мог разглядеть), потом на нее. — Рано, — сказал он тихо, чтобы не отвлекать других. — Я все сделала, — так же тихо ответила Кристина. — Проверьте еще раз. — Проверила.       Она улыбнулась. Спокойно, без вызова — просто констатация факта.       Арсений на секунду задержал на ней взгляд, потом отвернулся и прошел к доске.       Контрольную Кристина сдала одной из первых. Он принял лист, не глядя на нее, и положил в папку. — Результаты на следующей неделе, — объявил он всей группе.

***

      Через три дня, на занятии у Паши, Кристина играла Брамса — вторую часть Интермеццо, ту самую, грустную, где каждая нота будто плачет, но не до конца.       Паша слушал молча. Когда она доиграла, он подошел к роялю и положил руку ей на плечо. — Что случилось? — В смысле? — Ты играешь как… будто прощаешься с кем-то. Может с собой.       Кристина опустила руки на колени. — Ничего не случилось. Просто… есть человек, который меня раздражает. И я не могу понять — почему. Он ничего плохого не сделал. Просто не замечает. — Попов? — догадался Паша.       Она не ответила, но это был ответ. — Кристина, — Паша сел на стул рядом, — Арс — сложный человек. Он не со всеми умеет… тепло. Но это не значит, что ему все равно. — Мне не нужно его тепло, — она улыбнулась — привычным щитом. — Мне нужно честное отношение. — Тогда будь терпеливой, — Паша встал. — Он рано или поздно заметит. Таких, как ты, не замечать нельзя.       Он сказал это просто, по-дружески. Но Кристина вдруг подумала: а если он прав? Если Арсений Попов действительно просто… не умеет?       И почему ее это так задевает?       Она снова улыбнулась — на этот раз себе — и положила руки на клавиши. — Давай сначала. У меня в третьем такте фальшивая нота.       Паша усмехнулся. — Ну наконец-то ты признала, что можешь ошибаться. — Никогда не ошибаюсь, — парировала Кристина. — Просто играю альтернативный вариант.       Он засмеялся, и его смех разбил тишину класса на мелкие светлые осколки.

***

      А через два дня, в пятницу вечером, Арсений сидел у себя в кабинете и проверял контрольные.       Работы первого курса были… предсказуемыми. Сева — хорошо, но сухо. Тома — академично, без души. Алиса — с ошибками в голосоведении, но живая.       И Павлова.       Он развернул ее лист, приготовившись искать изъяны.       И не нашел.       Ни одной ошибки. Идеальное голосоведение, безупречная модуляция, грамотное построение аккордов. И даже в последнем задании, которое он намеренно дал за рамками пройденного — она нашла решение.       Не стандартное. Свое.       И оно работало.       Арсений отложил лист, снял очки и потёр переносицу.       «Черт», — подумал он.       Он поставил «5».       Но в журнал — напротив ее фамилии — вписал четверку.       Потому что «5» поставила бы ее на уровень выше остальных. А он не хотел, чтобы она выделялась. Не хотел, чтобы она думала, будто она лучше других.       Или не хотел признавать, что она действительно лучше?       Он закрыл журнал и убрал его в ящик стола.       Холодность. Равнодушие. Справедливость.       Так будет правильно.

***

      В понедельник, когда Кристина увидела в журнале «4» при своей идеально выполненной работе, она грустно улыбнулась.       Алиса возмущенно зашептала: «Это как? Ты же все решила!» — Видимо, я решила недостаточно хорошо, — ответила Кристина       И бросила быстрый взгляд на Арсения.       Он стоял у доски, спиной к группе, выписывал новую тему.       Она видела только его спину — прямую, напряженную. «Интересно, — подумала Кристина. — А что бы ты делал, если бы я сейчас подошла и спросила, за что меня снизили?»       Она не подошла. Не спросила.       Только улыбнулась уголками губ.       Эта улыбка предназначалась не ему. Она предназначалась ей самой.       Как напоминание: «Ты не сломаешься. Ты улыбнешься. И пойдешь дальше».       Арсений не обернулся.       Но когда пара закончилась и он выходил в коридор, он почти физически ощущал ее взгляд в своей спине.       «Наглость», — подумал он. — «Скоро пройдет».       Ничего не пройдет.       Она только начиналась.