Первая консультация

***

      Среда наступила быстрее, чем Кристина ожидала.       Два дня она ловила себя на мысли, что перебирает в голове тот странный разговор у двери. «Рахманинов — это слишком рано». «Приходите по средам». «Я иногда провожу дополнительные консультации».       Он сказал это так, будто делал одолжение. Будто подписывался под чем-то, что ему самому не нравилось.       Алиса считала, что это подозрительно. — Он же тебя заваливает на парах, а теперь зовет на консультации? — виолончелистка намазывала джем на бутерброд в столовой. — Крис, тут что-то не так. — Ничего он не зовет. Сказал, что можно прийти. Это разные вещи. — И ты идешь. — Иду. — Потому что он красивый? — Алиса прищурилась.       Кристина поперхнулась чаем. — Потому что он профессионал. И потому что Рахманинов у меня действительно не идет. — Ага, — Алиса откусила бутерброд. — Конечно.       Кристина не стала спорить.       Но в среду, за час до назначенного времени, она уже сидела в классе 7. Угловой, с высокими окнами, тем самым, где принимали вступительные. Сейчас он казался меньше, уютнее. Вечерний свет красил стены в теплые тона, рояль блестел в полумраке.       Она разложила ноты, села за инструмент и решила размяться. Шопен, Этюд № 3 — тот самый, грустный. Играла легко, почти не глядя в текст, позволяя пальцам делать свое дело.       Она не слышала, как открылась дверь. — Неплохо, — раздался голос за спиной.       Кристина вздрогнула и обернулась.       Арсений стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. — Вы рано, — сказал он. — Вы тоже. — У меня здесь кабинет. Я раньше никого не назначал.       Он прошел к столу, поставил термос, положил папку. Не смотрел на нее. Достал стул, сел сбоку от рояля — не слишком близко, не слишком далеко. — Что у вас не получается?       Кристина кивнула на ноты Рахманинова. — Вторая часть. Каденция перед разработкой. Пальцы путаются, левая рука отстает. — Покажите.       Она сыграла. Чисто, почти идеально — кроме одного места, где на секунду запнулась. — Вот здесь, — она ткнула пальцем в нотный стан. — Переход через октаву. Я не успеваю перенести руку.       Арсений встал, подошел к роялю с другой стороны — так, чтобы видеть ее руки. Наклонился, всматриваясь в клавиши. Кристина чувствовала запах его одеколона — что-то горьковатое, древесное, и кофе. Много кофе. — Вы переносите руку по дуге, — сказал он ровно. — Это лишнее движение. Попробуйте прямой траекторией, вот здесь — он показал пальцем на клавиши, не касаясь ее рук. — И не напрягайте запястье. Рахманинов не любит, когда его боятся. — Я не боюсь. — Тогда играйте.       Она сыграла снова — прямым движением, как он сказал. Получилось лучше. Гораздо лучше. — Еще раз, — сказал Арсений. Она сыграла еще. — Еще.       В третий раз получилось идеально.       Кристина подняла голову и посмотрела на него. Он стоял слишком близко — локти почти касались ее плеча. И смотрел на ее пальцы с таким вниманием, будто решал сложную теорему. — Спасибо, — сказала она тихо.       Он отступил на шаг. — Это элементарная техника. Вам бы стоило освоить ее в училище. — В училище у меня не было таких требовательных преподавателей, — она улыбнулась.       Он проигнорировал улыбку. — Первая часть у вас тоже хромает. Покажите.       Кристина сыграла первую часть — мощную, размашистую, почти оркестровую. На этот раз без ошибок. Арсений слушал, скрестив руки на груди. Лицо — каменное. — Динамика, — сказал он, когда она закончила. — Вы играете все на одном дыхании. Рахманинов — это контрасты. Сначала шепот, потом крик. У вас шепот переходит в шепот громче. — А вы умеете хвалить? — спросила Кристина, не убирая рук с клавиш. — А вы умеете слушать критику без улыбки?       Она хотела ответить, но осеклась.       Потому что он смотрел на нее — впервые по-настоящему. Не сквозь, не поверх головы. Прямо в глаза. Светлые, холодные, почти прозрачные — и в них не было равнодушия. Было что-то другое. Что-то, чего она не могла прочитать. — Попробуйте снова, — сказал он и отвернулся.       Она сыграла. На этот раз с контрастами — тихо-громко, шепот-крик. — Лучше, — выдохнул он.       И больше ничего не сказал.       Они занимались еще час. Арсений давал короткие, сухие указания — «руку выше», «педаль позже», «акцент на вторую долю». Ни одного лишнего слова. Ни одного намека на что-то кроме профессионального интереса.       Кристина играла, слушала, кивала. И все время чувствовала его взгляд где-то на периферии — тяжелый, изучающий.       В конце концов она собрала ноты, поблагодарила и направилась к двери. — Павлова, — окликнул он.       Она обернулась.       Он сидел за столом, листая какую-то бумагу — делал вид, что не смотрит на нее. — В следующий раз приходите с первой частью третьего концерта. Его вы точно не играли. — Откуда вы знаете? — удивилась она. — По вашим пальцам. Вы боитесь широких интервалов. Третий концерт научит их не бояться.       Он сказал это так буднично, будто предлагал не сложнейшее произведение для пианистов-виртуозов, а гамму до мажор.       Кристина улыбнулась — той самой улыбкой, за которой прятала удивление. — Я посмотрю. — Не смотрите. Играйте.       Она вышла.       В коридоре — пусто. Только эхо ее шагов и далекий звук закрывающейся двери.       Кристина остановилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и выдохнула. — Что это было? — прошептала она.       Потому что он не должен был знать, чего она боится. Он не должен был видеть ее слабые места. Он — человек, который занижает ей оценки, который смотрит сквозь нее, который — холодный, как ноябрьский дождь.       Но он посмотрел. И увидел.       

***

      Арсений остался в классе один.       Он сидел за столом, не двигаясь, и смотрел на пустой стул, на котором она сидела. Ноты Рахманинова остались на пюпитре — она забыла их, или оставила специально?       На полях — мелкие пометки её рукой: «здесь дышать», «левая громче», «не бояться». «Не бояться», — повторил он про себя.       Он думал, что она играет гениально. Не технически — технически пока было над чем работать. Но там, внутри — между нотами — было что-то. Что-то, от чего у него замирало сердце.       И это его бесило. — Черт, — сказал он пустой комнате.       Он взял термос, налил остывший кофе в крышку, выпил залпом.       Она приходила к нему на консультацию. Она слушала. Она кивала.       Она улыбалась.       И каждый раз, когда она улыбалась, ему хотелось сказать что-то резкое. Что-то, что сотрет эту улыбку с ее лица. Потому что она была слишком спокойной. Слишком уверенной. Слишком… живой.       И он боялся, что если она улыбнется еще раз — он не выдержит. Сделает что-то, о чем пожалеет.       Скажет правду.       А правда была в том, что он ждал этой среды. Всю неделю. Проснулся в среду утром и понял, что считает часы до шести вечера.       И это было хуже, чем любая ошибка в голосоведении.

***

      Дома Кристина села за свой рояль и попробовала сыграть первый пассаж третьего концерта Рахманинова. Пальцы отказались слушаться с третьего такта. — Ничего, — сказала она себе. — Научусь.       И улыбнулась.       На этот раз — не щит. Просто радость.       Она не знала, что будет дальше. Не знала, почему он позвал ее снова. Не знала, почему ее сердце бьется чаще всякий раз, когда она вспоминает его голос.       Она знала только одно: она вернется в следующую среду.       И он будет ждать.