1. Дядь

      Бан Чан никогда не думал, что переезд — это настолько ад.       Нет, он, конечно, читал советы в интернете. Друзья жаловались. Хан однажды так красочно описал свои «похороны выходных» во время переезда, что Чан тогда посмеялся и подумал: «Ну, у меня такого не будет. Я люблю порядок».       Любил.       Потому что сейчас, в час ночи, он сидит посреди гостиной на единственном уцелевшем пуфике и смотрит на гору коробок, которая занимает всё пространство, кроме маленького пятачка у балкона. Коробки подписаны: «кухня — хрупкое», «одежда — зима», «книги — тяжелые, не надрывай спину, тебе уже не двадцать», «техника — ОСТОРОЖНО».       Чан трёт переносицу и думает о том, что устал так, как не уставал после самых долгих ночей в студии.       Ему двадцать шесть. Он продюсер, музыкант, автор песен — и, как шутят друзья, «главный трудоголик этого поколения». Он работал с десятками артистов, его треки звучали на крупных сценах, он знал, как выстроить композицию, как свести вокал, как сделать так, чтобы песня попала в самое сердце. Но собрать кухонный шкаф из Икеи? Это оказалось сложнее, чем написать хит для первой десятки чартов.       Чан оглядывается.       Квартира новая. Пятый этаж старого, но ухоженного девятиэтажного дома в тихом районе. Ремонт простой, но аккуратный — светлые стены, тёплый пол на кухне, большие окна. Ему понравилось сразу: светло, тихо и до студии полчаса на метро без пересадок. Хозяйка — приятная женщина лет пятидесяти — сдала квартиру быстро, без лишних вопросов, только предупредила:       — Соседи спокойные. Но напротив живёт девушка с мамой. Иногда шумно, но вы не беспокойтесь, они быстро затихают.       Чан тогда кивнул и не придал значения. Все соседи шумят. Сам он, когда сводит треки в наушниках, может случайно начать подпевать в два часа ночи — и это, наверное, раздражает тех, кто живёт за стенкой.       Он думал о том, что наконец-то будет своя территория. Не общежитие, где Феликс ворует его шампунь. Не съёмная комната, где Хан забывает закрывать холодильник. А своё. Целая квартира. Где можно ходить голым. Где можно работать ночью. Где никто не будет спрашивать «а что ты чувствуешь, когда пишешь такие грустные песни?» в семь утра.       Идеальный план.       Идеальная жизнь.       Идеальная тишина.       Только вот тишина — как выяснилось —тоже проблема. Слишком тихо. Чан привык к тому, что в студии всегда кто-то есть, что в коридоре шумят, что кто-то орёт «ЧАН, ДАЙ БАС!» в три часа не важно дня или ночи. А здесь — только он и коробки. И мысли.       Много мыслей.       О работе. О дедлайнах. О том, что он обещал себе высыпаться, но уже вторую неделю спит по четыре часа. О том, что мама звонила и спрашивала, не голодает ли он. О том, что он врёт, когда говорит «всё отлично».       Чан встаёт, идёт на кухню, наливает воду из кулера. Пьёт. Смотрит в окно.       Там — чужие окна. Где-то горит свет. Кто-то смотрит телевизор. Кто-то ссорится. Кто-то живёт. Чан чувствует себя так, будто наблюдает за жизнью через стекло, но сам в ней не участвует.       — Ладно, — говорит он сам себе. — Завтра разберу.       Он идёт в душ, чистит зубы, надевает старую футболку и падает на диван. Кровать ещё не собрана — он честно пытался, но инструкция была на трёх языках, а болтов не хватило. Диван продавался вместе с квартирой. Старый, скрипучий, но целый и мягкий. Чего ещё для счастья надо? Чан зарывается лицом в подушку и чувствует, как тело отключается.       Он забывает закрыть дверь.       Да. Это важно.       Потому что Чан — человек привычек —обычно закрывает дверь всегда. Проверяет дважды. Но сегодня — по стечению обстоятельств — он просто… забыл. Притворил. Не щёлкнул замком.       Дверь осталась чуть приоткрытой. Щель в пару сантиметр.       Этого хватило.       Чан проваливается в сон быстро — так быстро, что даже не слышит, как за стеной начинается шум.       А за стеной — шум.       Сначала голоса. Приглушённые, но злые. Женский — высокий, истеричный. Мужской — грубый, пьяный. Они перебивают друг друга. Слова не разобрать, но интонации понятны: «Ты всегда так!», «Заткнись!», «Я устала!», «А я, по-твоему, нет?».       Потом — стук. Может быть, дверью. Может быть, чем-то тяжёлым. Потом — тишина. Короткая. Снова голоса, громче.       И вдруг — звук открывающейся двери. Той, что напротив. Шаги. Быстрые, лёгкие.       Чан не слышит этого. Он спит.       ×××       Наби — выходит в подъезд. Она не помнит, когда в последний раз засыпала спокойно.       Девушка вообще плохо помнит, что такое «спокойно». Это слово для неё как старое фото, которое видел у кого-то в гостях: красивое, но не твоё. Ей восемнадцать. Она учится в выпускном классе. У неё нет отца. Есть мать, которая меняет мужчин чаще, чем Наби — школьную форму. Есть отчим, уже не понятно какой по счёту, за последние десять лет, которые она отчётливо помнит. Только имя — Мёнсу. Он строитель, любит выпить, когда выпьет — любит громко разговаривать. Бить. Пока только стены и посуду. Но Наби не дура. Она знает, как это бывает. Сначала посуда. Потом стены. Потом — ты.       Девушка стоит на лестничной клетке. На ней — шорты, домашние, с вытянутыми коленями, майка серая, с дыркой под мышкой и тапки в виде зайцев, которые ей подарила учительница биологии на прошлое Рождество. Учительница — единственный взрослый, который когда-либо проявлял к ней доброту без скрытых мотивов. Наби до сих пор не понимает почему.       Возможно, та сама была из неблагополучной семьи?       Крики за дверью стихают, потом снова нарастают. Наби вздыхает.       Она могла бы пойти на улицу. Но на улице — октябрь. Девушка в тапках, в майке, мягко говоря, не по погоде одёжка. На лавку идти не вариант. Могла бы остаться в прихожей — но там её заметят и скандал разразится с новой силой. Могла бы спрятаться в ванной — но ванная без окна, и когда выключают свет (а выключают часто, экономят), становится страшно. Темноты Наби не боится, замкнутого пространства — тоже. Только беспокойство: что будет дальше?       Остаётся подъезд.       Она изучила его «от» и «до» за годы жизни в этом доме. Первый этаж — семья с двумя детьми, они добрые, но муж работает ночами, а жена боится чужих. Второй этаж — там живёт бабка, которая всегда ставит цветы на окна и никогда не открывает дверь после девяти. Третий — пустует. Четвёртый — сдаётся. Шестой — молчаливый мужчина в чёрных очках, который выгуливает огромного пса только после полуночи и никогда не здоровается. Седьмой — женщина-врач, её постоянно нет, но раз в неделю она приносит из аптеки коробки с маркировкой «Осторожно». Восьмой — студент, который играет на гитаре у открытого окна, но стоит кому-то выглянуть — замолкает и дёргает штору. Девятый — старик с клюкой, каждое утро он спускается на лифте до первого этажа, садится на лавку, смотрит на дверь подъезда ровно час и уходит обратно. Есть ещё особые экземпляры, но девушка с ними не в самых лучших отношениях, что бы о них вспоминать.       А вот напротив — недавно кто-то въехал.       Наби заметила коробки несколько дней назад. Грузчики были вежливыми. Самого соседа она не видела — только слышала шаги и однажды утром уловила запах кофе, когда проходила мимо. Хороший кофе. Дорогой.       Она думала: «Интересно, он старый? Молодой? Семейный? Гуляющий? Извращенец?».       Но сейчас ей всё равно. Главное — есть дверь, за которой можно спрятаться, если вдруг… Если вдруг отчим выйдет на лестницу.       Девушка прижимается спиной к холодной стене, скрещивает руки на груди и ждёт.       Через пятнадцать минут крики стихают. Становится тихо. Наби решает, что можно вернуться. Она делает шаг — и вдруг замечает.       Дверь напротив приоткрыта.       Просто так. Не заперта. Чуть-чуть — почти незаметно, если специально не всматриваться.       Девушка замирает.       Наби знает, что нормальные люди не заходят в чужие квартиры. Её учили этому в школе, в детстве. По телевизору. «Не открывай дверь незнакомцам», «Не входи в чужое жилище», «Это незаконно и опасно».       Она давно перестала быть «нормальной». Нормальные люди не сидят на лестнице в час ночи. Нормальные люди не привыкают к звуку разбитой посуды как к колыбельной. Нормальные люди… у них есть место, куда можно пойти.       У Наби такого места нет.       Она смотрит на щель. Там — тепло. Там — тишина. Страшно? Волков бояться — в лес не ходить. А приходится жить.       И Наби делает шаг.       ×××       Чан просыпается не от звука.       Он просыпается от чувства — того странного, животного ощущения, когда кто-то находится в твоём пространстве. Бан открывает глаза.       В коридоре кто-то есть.       Мужчина не двигается. Слушает. Шаги — лёгкие, почти бесшумные. Кто-то ходит по его квартире. Не таится. Не крадётся. Просто… ходит. Как у себя дома.       Чан медленно садится на диване. Сердце колотится где-то в горле. Он оглядывается в поисках чего-то тяжёлого — рядом только ноутбук и кружка. Кружка керамическая, тяжёлая. Берёт её на всякий случай.       Из коридора доносится звук открываемого шкафчика.       Кухни.       Чан встаёт. Идёт на цыпочках. Заворачивает за угол.       И видит её.       Девушка. Молодая — совсем девчонка. В шортах, майке и заячьих тапках. Стоит посреди его кухни и рассматривает полки, как будто выбирает, где бы тут поселиться.       Бан открывает рот.       Девушка оборачивается. Смотрит на него без капли смущения. Словно он — гость в её собственной квартире, а не наоборот.       — О, проснулся, — говорит она. Голос спокойный, чуть хрипловатый, словно после долгого сна. — Я уже думала, ты глухой. Или болезненный. Но ты просто уставший.       Чан моргает.       — Ты… кто?       Девушка вздыхает, как будто он задал самый глупый вопрос на свете.       — Соседка. Не беспокойся, дядь, я не на долго, буквально на полчасика, пока буря не утихнет.       — Какая буря? — Чан чувствует, что его мозг отказывается обрабатывать информацию. Он только что проснулся. У него был тяжёлый день. На часах — половина второго ночи. А в его кухне стоит незнакомая девушка в тапках-зайцах.       — Там за стенкой, — она кивает в сторону общей стены. — Крики, скандалы, всё такое. Ну, в общем, как обычно.       Бан прислушивается. Тишина.       — Ничего не слышу.       — Потому что они уже утихли, дядь. Я же сказала — полчасика. Я умею рассчитывать время. Жизнь научила.       Девушка снова поворачивается к шкафчику, открывает его, заглядывает внутрь.       — А чай у тебя есть? Или только кофе? Я кофе не пью, от него сердце колотится. А у меня и так проблем хватает.       Чан стоит в дверях кухни, сжимая в руке кружку, и пытается понять, происходит ли это на самом деле.       — Послушай…       — Наби, — говорит она, не оборачиваясь. — Хотя, называй как хочешь. Мне не принципиально.       — Меня зовут Бан Чан, — выдавливает он. — И это моя квартира.       — Я заметила, дядь, — она наконец поворачивается, опирается спиной о кухонный гарнитур и скрещивает руки на груди. — Ты забыл дверь закрыть, кстати. Это небезопасно. Тут всякие ходят.       Чан смотрит на неё.       Она маленькая. Худая. Под глазами — синяки от недосыпа. Волосы собраны в хвост. На плече — засохшая капля чего-то бурого. Похожего на краску. Или на кровь. Чан решает, что это краска.       — Тебе сколько лет? — спрашивает он.       — Достаточно, — парирует она. — А тебе? Ты старше. Насколько? Лет на пять-десять? Или на пятнадцать? У тебя морщинки в уголках глаз. И руки… у музыкантов такие руки. Ты музыкант, да? Я видела колонки в коридоре.       Бан не знает, что ответить. Она права — он музыкант. Но как она определила по рукам?       — Ты вообще кто? — повторяет он.       — Серьёзно? Соседка. Зовут Наби. Живу напротив. С мамой, вроде с отчимом. Они любят покричать. Вот я и вышла, чтобы не мешать. Увидела твою дверь открытой. Зашла. — Она пожимает плечами, как будто это объясняет всё. — Я не воровка. Ничего не возьму. Можешь обыскать. Только не руками — я боюсь щекотки.       Мужчина молчит. Она молчит. Тишина висит в воздухе, как натянутая струна.       — Чай, говоришь? — наконец произносит Чан.       — Да. Пью только чай. Чёрный. С двумя ложками сахара.       — А ты за словом в карман не лезешь, — усмехается Бан. — У меня только зелёный.       — Пойдёт.       Чан вздыхает. Ставит кружку на стол. Включает чайник.       Наби наблюдает за ним. Не спускает глаз. Смотрит так, будто пытается прочитать его — от корки до корки. Чан чувствует этот взгляд на своей спине и понимает, что обычно он вызывает другие реакции. Девушки смотрят на него иначе — заинтересованно, кокетливо, иногда слишком откровенно. А эта смотрит так, словно решает: опасен он или нет. Чан вдруг понимает — она боится, но не показывает.       Чайник закипает. Чан заваривает чай, находит единственную чистую кружку (ту, которую не успел убрать в коробку), насыпает две ложки сахара. Ставит перед ней.       Наби берёт кружку, делает глоток.       — Не чай, а моча.       — Зелёный чай горчит, если долго заваривать.       — Ну так не заваривай долго, дядь.       — Не называй меня дядь.       — А как называть?       — Чан.       — Чан-ши, — она кивает. — Звучит слишком панибратски. Дядя, как-то официальнее.       — Я не дядь.       — А кто? — она склоняет голову набок, как птица. — Брат? Сват? Друг? Любовник? — последнее слово она произносит с лёгкой насмешкой. Она будто и не боится, что он воспримет это серьёзно.       — Сосед, — отвечает он твёрдо. — Просто сосед.       Наби кивает. Пьёт чай. Молчит.       Чан садится напротив, на единственный стул (остальные тоже в коробках). Они сидят на кухне в два часа ночи. Он — в растянутой футболке и спортивных штанах. Она — в шортах, майке и заячьих тапках. Выглядят оба так, будто только что встали с бодуна. Что, в общем-то, могло бы быть правдой.       — Ты не спросишь? — говорит Наби.       — О чём?       — О том, почему я в тапках на улицу вышла. Почему в майке. Почему не боюсь незнакомых мужчин.       — А нужно? — Наби качает головой. — Потом сама расскажешь, если захочешь.       Наби поднимает на него глаза. В них — что-то новое. Не удивление. Не благодарность. Что-то другое. Что-то похожее на… узнавание?       — Ты странный, — говорит она. — На тебя ножом не махали, а ты уже… такой.       Чан не понимает, что значит «такой». Но не переспрашивает.       Они пьют чай в тишине. Чан не включает свет в коридоре, только тусклую лампу на кухне. Тени танцуют на стенах. Где-то за окном проезжает машина. Где-то наверху скрипит половица.       Наби смотрит на коробки.       — Ты недавно въехал?       — Неделю назад.       — И до сих пор не разобрал?       — Некогда. Работа.       — Что за работа?       — Музыка.       Она кивает, как будто это всё объясняет. Потом ставит кружку и встаёт.       — Ладно, дядь. Время вышло. Мне пора.       Чан смотрит на часы — настенные, которые висели ещё с прошлым жильцом. Прошла сорок одна минута.       — Ты сказала — полчаса.       — Я соврала, — Наби улыбается. Улыбка слишком ровная, словно оточена. — Я всегда вру. Привыкай.       Она идёт в коридор. Чан за ней. Она останавливается у порога, смотрит на его колонки, на стойку с микрофоном (которую он собрал сразу, потому что музыка важнее кухни), на гору обуви.       — У тебя хорошая квартира, — говорит она. — Тихая.       — Да, — Чан не знает, что ещё добавить.       Наби выходит на лестничную клетку, поворачивается.       — Дверь закрой, дядь. А то мало ли. Влезет кто.       И уходит.       Чан слышит, как открывается дверь напротив. Как она закрывается. Тишина.       Он стоит в коридоре, смотрит на пустую кружку в своей руке — ту самую, которую она пила. Внутри — остатки зелёного чая.       Чан закрывает дверь. На замок. Проверяет дважды.       И долго не может заснуть.       Он думает о её глазах. О том, как она смотрела на него. О том, как назвала «дядь». О манере общения: наглой, насмешливой. О поведении.       Он приходит к выводу о том, что она, скорее всего, пришла не в первый раз в чужую квартиру. И что, возможно, она права: дверь надо закрывать. Но если бы он закрыл дверь, то не узнал бы, что у него напротив живёт такая соседка: девушка в заячьих тапках, что бесстрашно заходит в чужую квартиру, не имея понятия кто там, которая пьёт чёрный чай с двумя ложками сахара и называет незнакомых мужчин «дядь».       И почему-то эта мысль кажется ему самой важной за весь день.       Чан не знает, что это была их первая встреча.       ×××       Наби вышла из чужой квартиры и полчаса простояла на лестничной клетке, прижимаясь спиной к холодной стене и слушая, как отчим храпит за дверью. Она не плакала — слёзы всё равно ничем не помогут — просто терпеливо ждала, вслушиваясь в тишину, отсчитывая каждую минуту проведённую на холодной площадке. Девушка вернулась домой только тогда, когда услышала, как Чан закрыл дверь на замок. Потому что пока дверь была открыта — она чувствовала, что есть путь к отступлению. А когда закрылась — поняла, что пора возвращаться в ад.