2. Тишина имеет цену

      Чан не высыпается уже вторую неделю.       Нет, он, конечно, привык к недосыпу. Студия, дедлайны, бесконечные сведения и мастеринги — его режим всегда был «когда получится». Но раньше он хотя бы знал причину: проект, трек, аврал. Сейчас же он лежит на старом скрипучем диване в три часа ночи, смотрит в потолок и не понимает, почему не может закрыть глаза.       Потому что тишина.       Потому что за стеной — тихо. Слишком тихо. И эта тишина хуже любых криков.       Чан ловит себя на мысли, что прислушивается. Ждёт. Звука открывающейся двери. Шагов на лестничной клетке. Лёгкого стука в дверь.       Ничего.       Наби не приходила уже четыре дня.       В первый день после той странной ночи Чан думал: «Ну, конечно, не придёт. Она вообще незнакомка. Мало ли что сказала». И он почти убедил себя в этом. Почти. Но когда вечером услышал за стеной мужской голос — пьяный, грузный — и женский, истеричный, Бан поймал себя на том, что стоит у двери и ждёт.       Не дождался.       На второй день он заметил, что у него на кухне до сих пор стоит та самая кружка. Он вымыл её. Поставил в шкаф. Но почему-то не убрал далеко. Рядом с чайными пакетиками.       На третий день Чан встретил её в подъезде.       Она шла из школы — с рюкзаком, в форме, с тёмными кругами под глазами. Увидела его. На секунду замерла. Потом кивнула — сухо, как незнакомому прохожему — и прошла мимо, не сказав ни слова.       Чан хотел окликнуть. Спросить: «Как ты?», «Всё в порядке?», «Почему не заходишь?». Но не успел. Дверь за ней закрылась, и он услышал, как щёлкнул замок.       Она заперлась.       У себя дома.       Наби никогда не запирает дверь — Чан заметил это случайно. Однажды, когда он выходил за продуктами, дверь напротив была приоткрыта. Не распахнута, но и не заперта. Чуть-чуть. Как будто человек, живущий там, хотел иметь возможность быстро выбежать. Или впустить кого-то.       А теперь — заперлась.       Чан не понимал, почему это его так задевает. Ну, соседка. Ну, зашла один раз. Выпила чай. Назвала «дядь». Мало ли странных людей в Сеуле? Он сам вон какой — в два часа ночи поит зелёным чаем незнакомых девушек в заячьих тапках.       Но что-то не отпускало.       Четвёртый день. Вечер.       Чан сидит на кухне, пьёт кофе (чёрный, без сахара, горький, как его жизнь) и смотрит в ноутбук. Он пытается свести трек. Трек не сводится. Звук какой-то плоский, мёртвый. Он переслушивает одну и ту же партию двадцать раз и не понимает, что не так.       Всё не так.       Он закрывает ноутбук, идёт в душ, стоит под горячей водой, пока кожа не краснеет. Потом надевает старую футболку и падает на диван.       И слышит.       За стеной — голоса. Не крики. Пока не крики. Но голоса напряжённые, как тетива перед выстрелом. Мужской. Женский — мать Наби, Чан узнаёт его по интонации. «Ты мне не указ», «Заткнись, дура», «Не смей при ней». При ней — это значит Наби дома.       Бан встаёт. Подходит к стене. Прислушивается.       Тишина.       Потом — глухой удар. Что-то упало. Может быть, стул. Может быть, что-то другое.       Чан замирает.       Ждёт.       Ничего.       Он возвращается на диван. Садится. Встаёт. Снова садится.       И вдруг слышит — шаги на лестничной клетке.       Лёгкие. Быстрые.       Бан не понимает, как оказывается у двери. Он открывает её раньше, чем успевает подумать.       На лестнице никого нет.       Но дверь напротив — закрыта.       Чан смотрит на неё несколько секунд. Потом возвращается к себе. Оставляет дверь приоткрытой. Не специально. Просто… забывает закрыть.       Или не забывает. Он сам не знает.       Наби не приходит.       Ни в этот вечер. Ни на следующий день.       Бан начинает привыкать к мысли, что та ночь была случайностью. Что девушка просто воспользовалась моментом — открытая дверь, усталый сосед, холод на лестнице.       Он почти убеждает себя в этом.       Но на шестой день Чан возвращается со студии поздно. Около одиннадцати. Он устал, зол на себя (трек всё ещё не готов), и единственное, чего хочет — это упасть лицом в подушку и не думать ни о чём.       Мужчина поднимается на третий этаж, достаёт ключи — и замечает.       На ступенька сидит Наби.       Она в школьной форме. Рюкзак валяется рядом. Глаза закрыты. Голова опущена. Соседка спит — прямо на холодном полу, прислонившись к железным прутьям перилл.       Чан замирает.       Наби маленькая. Без формы, без этой её напускной дерзости, без колючих фраз, без наглости — она выглядит ребёнком. Ей восемнадцать, но сейчас, спящая на бетонном полу в подъезде, она кажется на пятнадцать, может младше, нескладный подросток.       Чан присаживается на корточки.       — Наби, — тихо зовёт он.       Девушка не просыпается. Дышит ровно, но слишком часто. Ей снится что-то тревожное — брови сдвинуты, пальцы сжаты в кулаки, даже во сне она не расслабляется.       — Наби, — громче.       Соседка вздрагивает. Открывает глаза. Смотрит на него мутным, непонимающим взглядом. Потом — узнаёт.       И сразу натягивает маску.       — А, дядь, — голос хриплый, как будто она долго молчала. — Ты поздно. Я думала, ты уже дома.       — Ты спала на полу.       — Ну да. С отоплением проблем нет.       Чан смотрит на неё. Она на него. Словно играют в гляделки.       — Что?       — Сколько ты здесь сидишь?       — Бе-еспонятия, — тянет Наби. — Я время не засекала.       — Не знаешь сколько просидела на бетонном полу?       — Ну да. А что мне ещё делать? Дома шумно. Ты дверь закрыл. Я не стала стучать.       — Почему?       Наби смотрит на соседа, в глазах вопрос, потом отводит взгляд и пожимает плечами.       — Неудобно.       — Неудобно? — Чан не верит своим ушам. — Ты вломилась в мою квартиру в два часа ночи, назвала меня "дядь", выпила мой зелёный чай, а теперь тебе неудобно стучать?       — Тогда дверь была открыта, а сейчас — закрыта. Не сравнивай абсолютно разные вещи. — парирует она.       Чан хочет сказать что-то резкое. Что-то про то, что нельзя спать в подъездах, что это опасно, что она не одна в этом доме, что он волновался. Но вместо этого он открывает дверь.       — Заходи.       Наби смотрит на него. Долго. Как будто решает — ловушка это или нет. Она поднимается, хватает рюкзак, резво перескакивает порог.       — Чай есть? — спрашивает девушка.       — Только зелёный.       — Ладно, пойдёт.       Чан закрывает дверь — на этот раз не забывает, но не запирает.       На кухне тихо.       Он заваривает чай. Две ложки сахара. Подаёт ей. Она пьёт. Молчит. Чан садится напротив. Смотрит.       — Почему не пришла раньше? — спрашивает он.       — А должна была?       — Нет. Но ты сказала, что придёшь, если будет шумно.       — Я сказала «побуду полчасика». А про «приду ещё» разговора не было.       — Ты спала в подъезде.       — Дядь, у тебя память как у дедка из соседнего подъезда. И занудство тоже. У него, к слову, деменция, ты вроде для неё молодоват.       Чан вздыхает. Он чувствует, что разговор идёт не в ту степь. Наби умело уходит от ответов, прячется за колкостями и сарказмом. Но он замечает другое: её руки дрожат. Чуть-чуть, так, что заметно только если смотреть в упор.       — Что случилось? — мягко спрашивает Бан.       — А что-то должно? — опять ответ вопросом, на вопрос.       — Наби.       — Что?       — У тебя руки трясутся.       Девушка смотрит на свои пальцы, сжимающие кружку. Потом поднимает глаза на Чана.       — Ты всегда такой внимательный?       — Не всегда.       — Жаль, — она усмехается, но усмешка выходит кривой. — Меньше бы знал — крепче бы спал.       — Я и так не сплю.       — Почему?       — Потому что за стеной тихо.       — Для тебя шум — колыбельная? — Наби поднимает вопросительный взгляд. Бан молчит. Ему нечего сказать. Девушка выдыхает:       — Да всё по стандарту, — говорит она тихо. — Очередной... отчем? Он, кстати, бьёт рекорд — уже как пол года с нами живёт. Он строитель - имеет полный набор, пьёт. Он… — девушке замолкает, подбирает слова, задумчиво рассматривая узор на пожелтевших обоях, — своеобразного характера дядька. Вчера бросался стулом. Грохоту было. Прилетоло в стену. Ну и мне, за компанию.       Чан замирает.       — Сильно?       — Да нет. Ну покричали. А потом... В общем, я во всём виновата.       — Это неправда.       Наби переводит взгляд. Слишком взрослый для девушки восемнадцати лет. По коже бегут мурашки. — Пусть. Ей так легче. Если виновата я — значит, не виновата она.       Чан молчит. Он не знает, что сказать. Слова кажутся пустыми.       — Ты поэтому сидела в подъезде? — спрашивает он.       — Я не хотела быть там, — она кивает в сторону стены. — Когда он трезвый, тогда начинает нести всякий бред. Уши вянут. Не люблю это слушать.       Бан смотрит на её плечо. На то самое место, где в прошлый раз было пятно, похожее на варенье. Теперь он уверен.       — Ты в порядке? — спрашивает он.       — В порядке? — девушка усмехается. — Дядь, смотря что ты имеешь ввиду под "впорядке".       Она допивает чай, ставит кружку в раковину. Моет её. Чан замечает, что соседка делает это автоматически, не думая, как будто тысячу раз повторяла этот жест.       — Мне пора, — говорит девушка.       — Останься, — произносит мужчина, совершенно не ожидая от себя такого.       Наби замирает.       — Что?       — Останься, — повторяет Чан. — На диване. Я всё равно не сплю. А завтра у тебя школа. Тебе нужно выспаться.       Девшука смотрит на соседа так, будто он предложил ей переехать на Луну.       — Ты серьёзно?       — А я похож на шутника?       Наби молчит.       Она не привыкла, чтобы ей предлагали остаться. Она привыкла, что её терпят. Недолго. А потом просят уйти или она уходит сама — раньше, чем попросят.       — Я буду мешать, — говорит она.       — Ты уже мешаешь. Ты мешаешь мне спать уже неделю, потому что я всё думаю — жива ты или нет. Ещё немного — и я начну разговаривать с голосами в голове. А их и так много.       Наби улыбается. Почти.       — Так что?       — Кто не рискует, тот не пьёт шампанское.       Она берёт рюкзак, идёт в гостиную, смотрит на диван.       — А у тебя есть одеяло?       — В коробке. Я не разобрал.       — Боже, какой ты беспомощный, — соседка закатывает глаза, подходит к коробке с надписью «спальня — постельное», открывает её, достаёт плед. — Хотя бы кровать собрал бы.       — Некогда.       — Да просто лень.       Чан хочет возразить, но девушка права. Ему лень.       Наби расстилает плед, ложится на диван, поджимает ноги. Она маленькая, помещается вся, даже место остаётся.       — Свет не выключай, — просит девушка.       — Темноты боишься? В прошлый раз не боялась.       — В прошлый раз я не собиралась спать. Это во-первых.       — А во-вторых?       — Сам не знаешь? Людей пугает не темнота, а то, что в ней может прячется.       — Многое там нашла?       — Действительно хочешь знать?       Вопрос вводит в ступор. Действительно. Бан кивает. Оставляет тусклый свет на кухне — так, чтобы он падал в гостиную. Садится в кресло - единственное, которое собрал, потому что оно было нужно для работы.       — Ты будешь на меня смотреть? — спрашивает Наби, не открывая глаз.       — Не на кого смотреть.       — Да?       Девушка фыркает. Через минуту дыхание становится ровнее. Ещё через пять — она засыпает.       Чан сидит в кресле, смотрит на её силуэт и думает. Что он делает? Зачем? о том, что не знает, что делает. Он не психолог. Не социальный работник. Не спасатель. Он просто музыкант, который не может свести трек и который почему-то не может закрыть дверь перед девчонкой в заячьих тапках.       Он думает о том, что она сказала: «Действительно хочешь знать?»       Наби спит три часа, просыпается, садится, смотрит на Чана — он дремлет в кресле, голова откинута назад, рот приоткрыт. Потом встаёт, складывает плед, засовывает обратно в коробку. Идёт в ванную, умывается холодной водой. Смотрит на себя в зеркало. Всё как всегда — синяки, ссадина на щеке. На губе — свежая трещина. Откуда? Может, ударилась. Может, её ударили.       Девушка возвращается в гостиную, смотрит на Чана. Сосед спит неспокойно — брови сдвинуты, руки сжаты в кулаки, будто он готов защищаться даже во сне.       «Странный», — думает Наби.       Она не говорит ему «спасибо». Она вообще не говорит спасибо — это слово выцвело и потеряло смысл где-то после третьего класса, когда она поняла, что «спасибо» не спасает от пьяного отчима и не греет в холодную ночь.       Вместо этого она оставляет на его столе записку.       Та самая, которую он найдёт утром.       «Зелёный чай — отстой. Купи чёрный. Две ложки сахара. Я заплачу».       Наби выходит на лестничную клетку, закрывает за собой дверь.       Дома — тихо. Отчим спит. Мать спит. Наби пробирается в свою комнату, ложится на кровать, смотрит в потолок.       Она не плачет. Давно разучилась.       Но в этот раз что-то царапает изнутри. Что-то тёплое и больное одновременно. «Останься».       «Не надейся», — говорит она себе. — «От надежды ничего не изменится».       Но сердце — глупое, наивное, отказывающееся слушать разум — верит.       Хотя бы чуть-чуть.       ×××       Утром Чан просыпается от того, что затекло всё, что только может затечь. Он открывает глаза, смотрит на пустой диван, на сложенный плед, на коробку, которую кто-то зачем-то открыл и закрыл не так, как надо.       И видит записку.       Читает. Улыбается.       — «Заплачу», — бормочет он. — Чем? Тапками?       Он идёт на кухню, ставит чайник, открывает шкафчик. Достаёт новую кружку. И думает — сегодня после работы зайдёт в магазин, купит чёрный чай.