4. Третий лишний

      Следующие две недели становятся для Чана странным, сбивающим с толку временем.       Он не может объяснить, что происходит. Не может надеть на это ярлык «дружба» или «соседская помощь» — слишком мало для простых определений. Он просто живёт. Ходит на студию. Возвращается домой. Иногда Наби уже ждёт его — сидит на лестнице, прижавшись к его двери, с книгой в руках. Иногда приходит позже — часам к десяти, когда за стеной начинается привычный хаос.       У неё появился ключ.       Чан отдал его на пятый день после того скандала. Просто положил на стол, когда она пила чай, и сказал:       — Возьми. На случай, если меня не будет.       Наби смотрела на ключ минуту, не меньше. Потом взяла. Не сказала спасибо. Просто сунула в карман школьной формы.       Чан заметил, что она часто трогает его — проверяет, на месте ли. Как талисман.       Девушка стала приходить почти каждый день.       Иногда — просто посидеть на кухне, пока Чан работает над музыкой. Он в наушниках, она с учебниками. Молча. Часами.       Иногда — чтобы пожаловаться на школу, на учителей, на одноклассников, которые считают её «странной». Чан слушает, кивает, иногда смеётся — она умеет быть по-настоящему смешной, когда хочет, не скрываясь за маской юмора.       Иногда — чтобы переночевать. На диване, под пледом, при тусклом свете с кухни.       Чан привык. Он даже перестал вздрагивать, когда открывает дверь и видит её вещи в прихожей — рюкзак, вторую пару обуви (кроссовки, которые она оставила «на всякий случай»), её кружку на кухне.       А ещё Наби незаметно взялась за порядок. Сначала разобрала две коробки в углу гостиной — те самые, с которыми Чан переехал два месяца назад и до которых так и не дошли руки. Старые диски, провода, распечатки аккордов — она аккуратно рассортировала всё по папкам и ящикам. Потом, заметив, что холодильник почти пуст, сама сходила в магазин и приготовила ужин. Простой рис с овощами. Чан, вернувшись со студии, некоторое время просто стоял и смотрел на кастрюлю на плите, потому что никто не готовил для него уже очень давно.       Его квартира постепенно переставала быть только его.       И его это почему-то не пугало.       Но однажды вечером всё пошло не так.       Чан вернулся со студии раньше обычного — проект сдали, дедлайн закрыли, можно выдохнуть. Он зашёл в супермаркет, купил печенье с шоколадной крошкой (уже автоматически, даже не задумываясь) и отправился домой.       В подъезде пахло чем-то чужим — духами. Дорогими. Наби такими не пользовалась — у неё был только дешёвый яблочный шампунь и всё.       Чан поднялся на третий этаж и замер.       У его двери стояла женщина.       Лет двадцати пяти, с идеальной укладкой, в длинном пальто и сапогах на каблуке. Она смотрела в телефон, но когда услышала шаги, подняла голову.       — Чан! — она улыбнулась широко, по-голливудски. — Наконец-то. Я уже думала, ты ночевать там останешься.       — Сора? — Чан моргнул. — Ты что здесь делаешь?       Она пожала плечами — изящно, как будто репетировала этот жест.       — Проезжала мимо. Решила зайти. Ты же не против? Я звоню, звоню — ты не берёшь. Пришлось ждать на лестнице. Холодно, между прочим.       Чан полез в карман за ключами.       — Я на работе был. Телефон на беззвучном — не слышал.       — Вечно ты занят, — Сора вздохнула с улыбкой, как будто говорила «как это мило». — Не пригласишь?       Чан открыл дверь, пропустил её вперёд. Сора вошла в квартиру, огляделась.       — Уютно, — сказала она не слишком уверенно. — Но… мало вещей. Ты всё ещё не разобрал коробки?       — Некогда.       — Боже, Чан, тебе нужна женщина в доме, — она рассмеялась, снимая пальто. — Кто за тобой ухаживать будет?       Чан хотел ответить что-то про то, что он взрослый мужчина и вполне способен о себе позаботиться, но в этот момент на кухне зазвенела кружка.       Он замер.       Сора тоже.       Из кухни выглянула Наби.       На ней была его старая футболка — слишком большая, болтающаяся на плечах. Волосы растрёпаны. В руке — её кружка с чаем. Она смотрела на Сору без всякого выражения. Ни удивления. Ни враждебности. Ничего.       — О, — сказала Сора. — А это…       — Соседка, — быстро сказал Чан. — Наби. Она иногда… заходит.       — Иногда? — Сора перевела взгляд с Наби на Чана, потом обратно. Брови приподнялись. — В твоей футболке?       Наби опустила глаза, посмотрела на себя, потом на Сору.       — Моей-то у него нет, — сказала она ровно. — Взяла ту, что дали.       Чан почувствовал, как воздух в комнате сгущается. Наби стояла неподвижно, как статуя, но он заметил, как побелели её пальцы, сжимающие кружку.       — Наби, — сказал он, — мы не одни. Может быть, ты…       — Понял, принял – ухожу, — закончила она за него и поставила кружку в раковину. — Может хоть так у тебя личная жизнь появится, дядь.       — Дядь, — Сора усмехнулась. — Вы уже на «ты». Мило.       — Не нужно уходить, — начал Чан, но Наби уже шла в прихожую, стягивая его футболку через голову — прямо при них, оставшись в своей майке. Сора деликатно отвернулась. Чан — нет. Он смотрел на Наби, на её худые плечи, на синяк, который она пыталась скрыть.       — Возвращаю, сори, постирать не успела. — Наби натянула свою толстовку, застегнула молнию. Она надела кроссовки, закинула рюкзак на плечо.       — Наби, — Чан шагнул к ней. — Ты не должна уходить.       Девушка подняла на соседа глаза.       — Должна. Я не дурочка, и чувство такта у меня есть, — сказала она тихо. — Всё нормально, дядь. Развлекайтесь. И дверь запри, а то мало ли.       И ушла. Дверь закрылась без звука.       Чан остался стоять посреди коридора, чувствуя, как в груди разрастается тяжёлый, липкий ком. Он не знал, что именно его гнетёт — то ли резкость Наби, то ли собственная беспомощность, то ли вся эта сцена, которая разыгралась на его кухне как чужой спектакль. Две женщины, которых он никогда не хотел сталкивать лбами, обменялись враждебными взглядами. Его квартира неожиданно превратилась в арену.       Сора стояла в гостиной, приподняв бровь.       — Дядь? — переспросила она. — Это… необычное обращение.       — Она просто ребёнок, — ответил Чан, чувствуя, как внутри всё сжимается. — У неё тяжёлое семейное положение. Я помогаю чем могу.       — Помогаешь, — Сора кивнула. — Одеждой. квартирой. И, судя по кружке, чаем. Да она у тебя на полном содержании. Ты всегда так помогаешь соседкам?       Чан промолчал. Ему не хотелось оправдываться. И не хотелось объяснять, что Наби для него — не «соседка с бонусами». Но и слушать намёки Соры было тошно. Он смотрел на дверь, за которой исчезла Наби, и думал только о том, как всё это не вовремя — её приход, эта встреча, этот тон.       Сора осталась на час. Говорила о работе, о проектах, об общих знакомых. Чан кивал, отвечал односложно, пил остывший кофе и думал о том, что Наби сейчас, наверное, сидит в своей комнате, слушает, как отчим храпит, и, скорее всего, никому не жалуется. Потому что она вообще никогда ни на что не жалуется — кроме чая с бергамотом.       Он хотел написать ей. Но не мог — потому что так и не взял её номер.       — Чан, ты меня слушаешь? — Сора коснулась его руки.       — Что? Да, извини. Устал. Проект сдали, дедлайн закрыли — мозг кипит.       — Я вижу, — она вздохнула. — Ладно, пойду. Только хотела забежать на огонёк. Но у тебя, кажется, уже есть кто-то, кто греется у этого огня.       — Не начинай, Сора.       — Я не начинаю. Я просто говорю, что вижу. Девочка из твоей футболки в твоей квартире — это не «просто соседка». Но это не моё дело.       Она надела пальто, чмокнула его в щёку (Чан едва заметно отстранился) и вышла.       Чан закрыл дверь. Прислонился к ней лбом.       — Чёрт, — сказал он в пустоту.       Он ждал Наби весь вечер.       Она не пришла.       Чан слышал за стеной тишину — ни криков, ни голосов. Только редкие шаги, приглушённый кашель, скрип двери. Он хотел пойти к ней. Стучать. Спросить, всё ли в порядке.       Но не пошёл.       Потому что знал, если он постучит, спросит, попытается войти — она наденет свою маску. Усмехнётся. Скажет что-то колкое про «не лезь не в своё дело» или про «у тебя своих забот мало». А потом будет избегать ещё дольше — только чтобы доказать себе, что она ни от кого не зависит. Если он придёт сейчас, Наби ещё больше спрячется в своей скорлупе и будет избегать его.       Поэтому Чан сидел на кухне, пил остывший кофе и смотрел на её кружку.       Пустую.       Наби не приходила неделю.       Чан видел её в подъезде — она выходила из школы, кивала ему сухо и проходила мимо. Один раз он попытался заговорить:       — Наби, постой.       Она остановилась. Посмотрела на него.       — Я спешу. Что нужно, дядь?       — Ты не приходишь.       — Да, а обязана? — она пожала плечами и покосилась как на умалишённого. — Предпочту и дальше не мешать.       — Ты не мешаешь.       — Мешаю, — она сказала это без злости. Констатация факта. — У тебя и так с личной жизнью напряг, дядь. Моё присутствие – то ещё противозачаточное. Не трать столько сил и времени на дворняжку. Я вас с ней всё может сложиться, не теряй шанс.       — Наби…       — Я спешу на работу. Пока. — она улыбнулась, и вприпрыжку сбежала по лестнице вниз.       Чан остался стоять на лестничной клетке, сжимая ключи так, что они впивались в ладонь.       На десятый день Чан не выдержал.       Он купил в супермаркете новую пачку печенья, заварил чёрный чай, насыпал две ложки сахара и, оставив всё на кухонном столе, пошёл к её двери.       Постучал.       Тишина.       Постучал ещё раз.       Дверь открыла женщина — мать Наби. Чан никогда не видел её так близко. Она выглядела уставшей, старше своих лет, с потухшим взглядом и опухшего от алкоголя лицом.       — Вам чего надо?       — Здравствуйте. Я ваш сосед. Бан Чан. Я… Не подскажете, где Наби?       — Наби нет дома, — мать скрестила руки на груди.       — А когда она вернётся?       — Откуда мне знать? — женщина усмехнулась кисло. — Она же к вам бегает.       Чан промолчал.       — И долго вы тут стоять собираетесь?       — Что?       — Дует. На дворе не май месяц, двери нараспашку держать.       — Вы… передайте пожалуйста, что я к ней заходил.       — Зачем? Она вам кто? Сестра? Жена? Или денег в долг взяла? — спросила мать.       — Она мне никто, — ответил Чан, выдерживая её взгляд. — Просто переживаю, давно её в доме не видел.       — Волнуется он, — мать скрестила руки под грудью и качнула головой с притворным сочувствием. — Соседка, говорите? А вы всех соседок так ждёте? Или только ту, которая к вам по ночам бегает? Не слишком ли вы сильно запустили нос в чужие дела?       — Может быть, — тихо сказал Чан. — Но вы её мать. Я думал, вам тоже не всё равно.       — Всё. Разговор окончен. Проваливайте.       Женщина не стала ждать ответа. Дверь закрылась с сухим, окончательным щелчком.       Чан постоял секунду, глядя на облупившуюся краску и потёртую ручку. Потом развернулся и пошёл к себе. Шаги глухо отдавались в бетонной клетке. Он поставил кружку на стол. Налил чай. Положил печенье. Сел, положил руки на столешницу и уставился в одну точку. Ждать. Другого не оставалось.       И стал ждать.       Наби пришла поздно. Около одиннадцати.       Чан услышал, как открывается дверь напротив, потом — шаги, потом — тишина. Он не пошёл к ней, но оставил свою дверь незапертой. На всякий случай.       Чан сел в кресло, закрыл глаза и провалился в неглубокую дрёму.       Разбудил его скрип — не в квартире, а снаружи. Чей-то осторожный шаг на лестничной клетке, потом пауза, потом снова шаг. Он не успел понять, кто это, как его собственная дверь чуть заметно качнулась — и замерла.       Чан затаил дыхание. Секунда, две, пять.       Щель стала шире. В коридор просочился тонкий луч света — лампочка на лестничной клетке горела всегда, тусклая, желтоватая. И в этом свете он увидел знакомый силуэт.       Чан прошёл в коридор.       — …Заходи, — хрипло сказал Чан. — Не стой.       Наби шагнула внутрь. Прикрыла за собой дверь, но не до конца — так, как делала всегда, будто оставляла себе путь к отступлению. Скинула кроссовки, прошлёпала на кухню. Он пошёл следом. Девушка стояла у стола. Смотрела на чайник, на кружку, на печенье.       — Дядь, ты ждал меня что ли? — спросила Наби, прищурившись.       — Нет.       — Чувствуешь, чем-то знакомым пахнет.       — Чем?       — Враньём, — девушка разочарованно покачала головой. — Таким образом у тебя личной жизни никогда не будет.       Чан опешил. Открыл рот, закрыл. Не нашёлся, что ответить. Его отчитывают словно школьника, хотя должно быть наоборот.       А девушка уже встала, подошла к чайнику, включила. Наби включила воду, сполоснула кружку тщательно, поставила сушиться. Потом взяла её снова, повернулась к чайнику, включила его. Достала из шкафчика заварку, насыпала, плеснула кипятка, бросила две ложки сахара — не глядя, на автомате.       — Поел сегодня? — спросила Наби, помешивая чай.       Чан отвёл взгляд в сторону.       — Понятно, — она махнула рукой на стул. Наби без слов открывала холодильник, доставала из шкафчика кастрюльку, грела на плите. Всё делала быстро, привычно — не спрашивая разрешения и не ожидая благодарности.       — А как там твоя девушка? — вдруг сказала она, помешивая рис.       Чан поднял глаза. В голосе Наби слышалась необычная заинтересованность. Только непонятно чем именно.       — Она не моя девушка.       — Ну и зря. Она хорошенькая. Ты бы хоть спросил, как дела. Вдруг волнуется, — Чан не знал, что ответить. Она отвернулась к плите, сняла кастрюльку, выключила огонь. — Девушка из кожи вон лезет, а ты. Действительно не замечаешь или специально под дурочка косишь?       — Мы просто коллеги, — буркнул Чан, чувствуя себя неловко.       — Конечно, — протянула Наби, не глядя на него. Она подвинула к Чану тарелку. — Ешь давай, пока не остыло.       Чан взял палочки, но девушка смотрела на него так, будто ждала продолжения. Он жевал молча, чувствуя себя нашкодившим школьником.       Наби села напротив.       — Слушай, дядь, — сказала она с набитым ртом. — Я тебе не мать, и не сваха. Хочешь — звони своей Соре, хочешь — не звони. Мне-то что. Я просто скажу: если ты её динамишь из-за меня — не надо. Я не тот человек, ради которого стоит отказываться от нормальной жизни.       — Это не из-за тебя, — ответил Чан.       — Почему тогда? — Наби прищурилась. — Из-за коробок своих? Из-за музыки? Да брось. Ты просто боишься, что кто-то займёт твоё личное пространство. Я — временное явление, а значит — безопасное. Не стена — подвинусь, но прикрываться альтруизмом, конечно, удобно, просто сейчас упускать такой шанс — детская глупость.       Она встала, взяла свою кружку, вылила остатки чая в раковину.       — Ладно. Ты ешь, я спать. Завтра рано вставать.       Наби поставила кружку в сушилку, вытерла руки о джинсы и, не оборачиваясь, направилась в гостиную.       — Ты даже не дослушаешь? — спросил Чан.       — А что тут слушать? — она остановилась в дверях, обернулась через плечо. — Ты сам не знаешь, чего хочешь. Я за тебя это решать не буду. Ешь давай, а то рис прилипнет.       И исчезла в темноте.       Чан остался один на кухне. «Временное явление, — прокрутил он в голове. — Безопасное, потому что временное». Девушка права: он действительно не хочет никого впускать. А Наби… она просто есть, словно уже была частью ещё до его переезда. И если она уйдёт — ничего не рухнет. Просто станет пусто. От этой мысли стало тоскливо.       Он посмотрел на тарелку, вздохнул. Поел молча, машинально, почти не чувствуя вкуса. Убрал посуду, выключил свет. Пошёл в гостиную, сел в кресло, накрылся старым пледом. В комнате было темно — только тусклый свет из кухни падал полосой на пол. Наби уже лежала на диване, отвернувшись к стене. Плед натянут до ушей. Рядом на журнальном столике аккуратно сложена школьная форма — значит, утром она уйдёт рано, прямо отсюда.       — Не храпи, — буркнула она в подушку, не оборачиваясь.       — Стараюсь.       — Старайся лучше.       Чан усмехнулся. Вытянул ноги, откинул голову на спинку кресла. В ушах всё ещё звучали её слова: «Ты сам не знаешь, чего хочешь». И это было правдой.       Она хмыкнула и затихла.       Чан сидел в кресле, смотрел на её силуэт при свете уличных фонарей и думал: «Временное явление. Но сейчас оно здесь. И этого достаточно».       Через несколько минут дыхание Наби стало глубоким — она спала.       Он подождал ещё немного, потом осторожно встал, поправил сползший с её плеча плед, вернулся в кресло. Достал телефон, приглушил экран. Нашёл номер Соры. Написал:       «Извини, в ближайшее время не смогу встретиться. Много работы».       Через минуту пришёл ответ:       «Это из-за той девочки?»       Чан не ответил. Убрал телефон на столик. Он откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Что-то подсказывало: Сора так просто не отстанет. Вернётся. И тогда всё повторится — или станет хуже.