3. Правила тишины

      На следующий же день Чан покупает чёрный чай.       Он зашёл в супермаркет после студии, бродил между рядами с видом человека, который понятия не имеет, что именно ищет. Чёрный чай. Какой? В пакетиках? В листьях? С бергамотом? Без? Он достаёт телефон, хочет написать Наби — и вдруг осознаёт, что номера её у него нет.       Они знакомы почти неделю. Она спала на его диване. Пила его чай. Называла его «дядь». А он даже не знает, как с ней связаться.       Чан смотрит на экран телефона, потом на полку с чаем. Берёт первый попавшийся. В пакетиках. С бергамотом. Потому что бергамот — это же вкусно? Наверное.       На кассе он ловит себя на мысли, что покупает не только чай. Ещё печенье. И шоколад. Полпакета всего того, что выглядело на стеллажах аппетитно.       «Как будто бездомную кошку подкармливаю», — оправдывается он перед собой. Но кошки так себя не ведут. Они не пьют чай, не влезают в чужие жизни.       Дома Чан расставляет покупки на кухне. Ставит новую пачку чая рядом с чайником. Кладёт печенье в вазочку — ту самую, которую нашёл в коробке с пометкой «кухня — хрупкое» и так и не разобрал. Смотрит на результат.       Выглядит так, будто он ждёт гостей.       «Я не жду», — говорит он себе. — «Просто... мало ли».       Наби не приходит ни в тот вечер, ни на следующий.       Чан слышит за стеной голоса. Иногда тихие, иногда громкие. Иногда — тишина, которая хуже криков. Он прислушивается, пытаясь уловить её шаги, её голос. Но стены толстые, а звуки — чужие.       Он начинает привыкать к этой странной игре в ожидание. Приходит со студии, ставит чайник, заваривает чай (чёрный, с бергамотом), насыпает две ложки сахара в кружку. И ждёт.       Кружка остывает. Чан выливает чай. Моет кружку. Идёт спать.       На следующий день — то же самое.       Через три дня он перестаёт заваривать чай. Просто ставит кружку на стол. Пустую.       «Это глупо, — думает он. — Она не обязана приходить. У неё своя жизнь. Точнее, её отсутствие».       Но на четвёртый день происходит то, что заставляет его забыть о гордости.       Чан возвращается со студии рано — около восьми вечера. Он устал, зол и хочет только одного: лечь и не вставать. Поднимается на третий этаж, достаёт ключи — и слышит.       Крики. Громкие, надрывные. Женский голос — не матери Наби, а самой Наби.       Чан замирает у двери.       — Отпусти! — голос Наби сорванный, злой. — Отпусти, я сказала!       Мужской голос — низкий, пьяный, с хрипотцой. Отчим.       — Ты куда собралась? К мужику своему?       — Да хоть бы и так!       — Шлюха малолетняя, мать позоришь!       Звук — глухой удар. Что-то тяжёлое падает на пол. Может быть, тело. Чан не хочет думать, что это может быть тело.       Он не помнит, как оказывается у их двери. Не помнит, как стучит — громко, требовательно, как вбивает кулаком в дерматин.       — Откройте!       Тишина. На секунду — полная, звенящая.       — Откройте! Полицию вызову!       Враньё. Чан не вызовет. Он вообще не умеет врать — его всегда выдаёт голос. Но сейчас голос звучит убедительно. Злость делает его старше, жёстче.       Дверь открывается.       На пороге стоит мужчина. Лет сорока. Низкий лоб, тяжёлая челюсть, мутные глаза. От него разит перегаром так, что Чана подташнивает. В руке — пустая бутылка. Из-за его плеча видно Наби: она стоит в коридоре, прижимаясь спиной к стене. Глаза — огромные, злые, но в них — страх. Чан заметил. И ещё — кровь на губе. Свежая.       — Чего надо? — отчим щурится.       — Вышел бы ты, — Чан говорит спокойно, но в голосе — металл. Он не умеет драться. Он музыкант, а не боец. Но сейчас почему-то готов.       — Ты кто такой?       — Сосед. Который вы мешаете.       Отчим усмехается — грязно, масляно.       — А, любовничек, да? Сколько ей платишь за ночь? Сто тысяч? Двести?       Чан пропускает это мимо ушей. Он смотрит на Наби.       — Выходи.       Девушка не двигается. Смотрит на него, на отчима, снова на него. В глазах — не страх, а злость и какая-то усталая обречённость.       — Выходи говорю, — повторяет он. — Сейчас.       Наби усмехается — криво, с вызовом, будто он попросил её о чём-то нелепом — и всё же делает шаг. Потом ещё один. Проходит мимо отчима — тот не трогает её, только провожает взглядом. Чан отступает в сторону, пропускает Наби в свою квартиру. Она переступает порог, и только тогда он переводит взгляд на отчима.       Он заходит к себе. Закрывает дверь. Запирает. И поворачивается к Наби.       Она стоит в коридоре, прислонившись к стене, словно загнанный зверёк. На губе — кровь. На щеке — красное пятно, которое скоро станет синяком. Школьная форма порвана у ворота.       Чан смотрит на неё и чувствует, как внутри поднимается что-то огромное, тёмное, злое. Он вообще редко выходит из себя. Но сейчас не чувствует ничего, кроме желания вернуться туда и...       — Не надо, — говорит Наби, словно читая его мысли.       — Что?       — Не надо. Не лезь. Оно не стоит того.       — Не стоит? — Чан не верит своим ушам. — Он ударил тебя. Он... — голос срывается.       — И что? — она пожимает плечами, а в глазах ледяной холод. — Ты можешь кардинально что-то изменить? Нет.       Чан закрывает глаза. Делает глубокий вдох. Открывает.       Девушка идёт на кухню сама, без приглашения. Садится на стул, замечает новую пачку чая, печенье в вазочке. Молчит. Чан идёт за ней, ставит чайник.       — Ты купил печенье, — говорит она.       — Да.       — И шоколад.       — Мг.       — Ты что, ждал меня?       Чан молчит. Соседка смотрит на него долго, пристально, будто пытается разгадать код.       — Мда, дядь. С личной жизнью у тебя совсем всё плохо.       — Спасибо за комплимент?       — С чего вдруг?       Они смотрят друг на друга в недоумении.       Чайник закипает. Чан заваривает чай — теперь правильно: чёрный, не перестоявший. Насыпает две ложки сахара. Ставит перед ней.       Наби берёт кружку, греет ладони.       — Ты в порядке? — спрашивает сосед.       — Что в твоём представлении значит «в порядке»?       Чан садится напротив.       — Расскажи, — просит он.       — О чём?       — О том, что происходит. О том, почему ты не уйдёшь. Почему терпишь?       Девушка делает глоток и долго молчит.       — А куда мне идти? — наконец произносит Наби. — Мне восемнадцать. Моя работа не позволяет в полной мере обеспечить себя. Нет родственников, которые бы меня приняли. Мать — единственный человек, который у меня есть...       — Зачем?       — За шкафом. Нет, ну ты реально странный. Ни разу в жизни своей о социально опасных семьях не слышал? Привет, приятно познакомиться, это моя семья. До эталонного дерьма пока не дотягивает, но так-то и не пример для подражания нормальных людей. Я матери нужна, чтобы быть козлом отпущения.       Чан чувствует, как последние слова впиваются в кожу.       — Это не жизнь, — говорит он.       — Чем богаты, зато живу, — она усмехается.       Наби допивает чай. Ставит кружку в раковину.       — Могу сегодня остаться?       — Спрашиваешь?       — В прошлый раз ты сам предложил. Сегодня нет, вот я и спрашиваю.       — Оставайся.       Девушка кивает. Идёт в гостиную, берёт плед (теперь она знает, в какой коробке), расстилает на диване. Ложится. Смотрит на Чана.       — Свет не выключай.       — Знаю.       — И не сиди в кресле, как привидение. Твоё кряхтение мешает спать.       — Хорошо.       Девушка закрывает глаза. Через минуту — спит.       Утром Наби уходит до того, как Чан просыпается. Он находит записку на столе.       «Печенье нормальное. Но в следующий раз бери с шоколадной крошкой. И спасибо».       Чан смотрит на записку долго. Потом идёт в душ, собирается на студию.       По пути заходит в тот же супермаркет. Покупает печенье с шоколадной крошкой.       «В следующий раз, — думает он. — Она сказала "в следующий раз"».       Значит, будет следующий раз.       Дни превращаются в недели.       Наби приходит не каждый вечер, но часто. Иногда — просто попить чая, поболтать о ерунде, иногда — молчать часами, глядя в окно. Иногда — спать на диване. Чан привыкает к её присутствию. К тому, что его квартира больше не его. Что на кухне всегда стоит её кружка. Что в шкафу — её печенье. Что на диване — её плед, который она так и не убрала. Он привыкает к её голосу. К её манере называть его «дядь», постоянно. К её улыбкам — частым, натренированным.       Он привыкает к тому, что она не плачет. Никогда.       И это пугает его больше всего.       Однажды вечером Наби приходит позже обычного. Чан уже начал волноваться — он слышал за стеной крики громче обычного, уже хотел идти стучать, но дверь открылась сама. Девушка стоит на пороге. В той же школьной форме, но без рюкзака.       — Можно зайти? — спрашивает она.       — Заходи, — отвечает Чан.       Наби заходит. Идёт на кухню. Садится.       Чан смотрит на неё и понимает: что-то изменилось. Она выглядит... неясно, одним словом не описать — усталость, беспомощность, разочарование и неимоверное желание жить. Внешне всё то же: синяки под глазами, бледная кожа, худые руки.       — Что случилось? — спрашивает Чан.       — Ничего, — она смотрит на него. — Всё как обычно. Но я поняла кое-что.       — Что?       — Как же я заебалась.       Чан молчит.       — Не могу так, — продолжает она. — Не могу жить в этом доме. Не могу смотреть, как мать выбирает мужиков, а не меня. Не могу учиться.       Чан кивает.       — И что ты хочешь делать?       — Зарабатывать, — она смотрит в окно, — и уйти. Хоть куда, главное — от матери. Хочу хорошо сдать экзамен и поступить. Хочу, чтобы мне поскорее исполнилось восемнадцать.       — И что тебе для воплощения желаний нужно?       — Устроиться на подработку, дождаться совершеннолетия, снять комнату и усердно учиться. Вся проблема в моём возрасте. Я почти ничего не могу сделать без согласия законного представителя.       — Допустим, с третьим пунктом я могу тебе помочь.       Девушка поворачивается к соседу.       — Что?       — Я говорю: есть я. С юридической точки зрения мои действия незаконны, но в любом случае моя дверь всегда открыта.       Наби смотрит на него долго. Очень долго.       — Ты предлагаешь мне переехать к тебе?       — Я предлагаю тебе место, куда можно прийти. В любое время. Даже если я сплю. Даже если меня нет. Ключ будет у тебя.       — Уверен? — она качает головой. — Я могу доставить кучу проблем.       — Тогда нужно быть осторожнее.       Наби молчит. Губы дрожат — впервые с момента их знакомства. Но слёз нет.       — Ты идиот? — вопрос больше походит на утверждение. — Сумасшедший или просто конченный придурок?       — Неожиданный поток комплиментов.       — А тебе палец в рот не клади.       — Сама за словом в карман не лезешь.       Она почти улыбается. Почти.       — Тогда я останусь сегодня?       — Оставайся. Завтра можешь тоже.       — Я буду паразитировать.       — Наби, — Чан смотрит ей в глаза. — Ты можешь оставаться столько, сколько тебе нужно.       Она закрывает глаза. Отворачивается.       — Даже у добра есть своя цена.       — Я денег не беру.       — Но это не отменяет платы.       — Давай по-взрослому, раз уж на то пошло: что с тебя можно взять?       Наби опускает голову. В голову лезут гнусные мысли. Всё, что у девушки есть, — она сама.       — Я могу помогать по дому. Уборка, готовка там... может ещё...       — Инвестиция в будущее. Учись, если хочешь — работай. Быть простой школьницей у тебя никогда не получится, но стать обычной студенткой — шанс есть. Так что не забивай голову лишними проблемами. Ложись спать, будет другой день — там разберёмся.       Наби молча соглашается. Встаёт, идёт в гостиную, ложится на диван, укрывается пледом. Долго смотрит на Чана. Закрывает глаза. Она не плачет, но в этот раз — почти.       Чан сидит рядом до тех пор, пока её дыхание не становится ровным. Смотрит на Наби. В свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь жалюзи, девушка выглядит маленькой. Уязвимой. По-настоящему живой.       ×××       Наби просыпается под утро. Чан спит в кресле — голова откинута, рот приоткрыт. Девушка смотрит на него и впервые за много лет думает: даже если всё происходящее — ложь, ей очень повезло, и она не упустит этот шанс начать жить нормальной жизнью.       Наби встаёт, идёт на кухню, заваривает чай. Чёрный. Две ложки сахара. Пьёт в тишине.       Потом берёт ручку, пишет записку.       «Дядь. Спасибо за печенье. Да и купи продуктов, у тебя мышь повесилась».       Она оставляет записку на столе, надевает рюкзак, выходит. На лестничной клетке останавливается. Смотрит на дверь Чана. На свою дверь. На дверь Чана снова.       Не сейчас. Не сегодня. Но скоро.       Она вернётся.