Глава 2. Стены, которые дышат

Вода перестала быть просто холодной. Она стала густой, как кисель, и тянула вниз. Палка в бедре больше не болела — она жила отдельной, горячей жизнью, пульсируя в такт сердцу. Я знал: это плохой знак. Когда боль уходит, приходит что-то худшее. Сверху, с круглого отверстия колодца, доносились голоса. Они больше не переговаривались — они пели. Низкий, гортанный распев на латыни, от которого вибрировала вода у моих губ. Слов я не разбирал, но ритм узнал. Так поют перед жертвоприношением. В кино, в документалках про секты. Только это было не кино. Тени скользнули по лунному кругу. Одна. Вторая. Третья. Кто-то начал спускаться. Я вжался спиной в холодную кладку, пытаясь слиться с камнем. Телефон я зажал в зубах, как пиратский нож, — экран вниз, чтобы не выдать себя свечением. Проводник молчал. Чат висел на последнем сообщении: «Слушай и дыши». Я слушал. Я дышал. Получалось плохо. И тут стена, к которой я прижимался, подалась. Сперва я подумал, что это галлюцинация. Но нет — кладка дрогнула, осыпалась трухой, и наружу пахнуло сухим, спёртым воздухом. Не вода. Не плесень. Воздух подвала. Я надавил плечом — и стена провалилась, открывая чёрный провал, из которого тянуло сквозняком и чем-то ещё. Чем-то, что напоминало запах старых свечей и холодного ладана. Выбора не было. Сверху уже слышался плеск — первый из спускающихся достиг воды. Я нырнул в пролом, ухватившись здоровой рукой за край, подтянулся, волоча раненую ногу, как чужую. Палка заскребла по камню, посыпались искры боли. Я закусил губу. Комната, в которую я ввалился, была квадратной и низкой — не выпрямиться в полный рост. Стены из грубого камня. Пол земляной. Но главное — свет. На каменных выступах, на полу, на каком-то подобии алтаря горели свечи. Десятки свечей. Их огонь был странным — слишком ровным, слишком синим у основания, как будто горел газ, а не воск. Я подтянулся, сел, привалившись к стене. Ногу прострелило так, что из глаз брызнули искры. Я посмотрел вниз — и жалел об этом. Палка торчала. Кровь всё ещё шла, но медленнее — холодная вода колодца сузила сосуды. Вторая рана, на руке, рассекла предплечье, но не глубоко. Жить буду. Если выберусь. Телефон пискнул. Проводник. «Так, братан. Ты в полной беде, но я с тобой. Замри. Они спускаются в колодец, но пока тебя не видят. Не шуми…» Я осмотрелся. Свечи — много, стоят кругом. В центре, прямо на земляном полу, была выцарапана пентаграмма. Пять лучей, заключённых в двойную окружность, с символами на каждом конце. Не бутафория. Не рисунок школьника. Работа. Когда-то я видел такие в книгах по демонологии, которые мы листали перед той ночью. Тогда они казались смешными. Напротив, у дальней стены, стоял старый шкаф. Массивный, дубовый, с потрескавшейся резьбой. Я сразу понял, что это мой шанс. Пока тени в колодце плескались и перекрикивались на своей мёртвой латыни, я налёг на шкаф плечом. Дерево заскрипело, но поддалось — тяжёлый, он пополз по земляному полу, оставляя глубокую борозду. Я толкал его, рыча от боли, пока он не перекрыл пролом полностью, заслонив дыру в колодец, словно пробка. Несколько мгновений было тихо. А потом с той стороны раздался первый удар. Они начали выламывать шкаф. Удар за ударом — методично, тяжело. Дубовые доски трещали, но держали. Я знал, что это ненадолго. И пока шкаф ещё держался, я занялся собой. Следуя инструкциям Проводника, я оторвал рукав рубашки. Зубами и здоровой рукой перетянул бедро выше раны — туго, как только мог. Боль была такая, что в глазах поплыли красные круги. Но кровь остановилась. Потом снял футболку, разорвал на полосы, обмотал предплечье. Теперь — оружие. Я обшарил алтарь. Резная чаша с чем-то тёмным внутри. Свечи. И — да. Кинжал. Ритуальный, с изогнутым лезвием и рукоятью, обмотанной кожей. Я схватил его, чувствуя, как металл холодит ладонь. Он был острым. Очень острым. В тот же миг свечи вспыхнули ярче. Все разом. Синие облака, что сгущались в углах, закружились быстрее, а труп у шкафа забормотал. Челюсть дёрнулась, и из иссохшего рта полилась та же латынь, что и наверху. Гортанная, ритмичная, мёртвая. Шкаф трещал. Удары с той стороны становились всё злее, всё ритмичнее. Я не мог больше ждать. Проводник написал снова: «Смотри на канделябр. Там должен быть рычаг. Тяни!» Я обернулся. У стены стоял массивный канделябр на пять рожков. Не свечи — настоящие масляные плошки. Я схватился за него, потянул. Железо заскрежетало, и часть стены отъехала в сторону, открывая тёмный проход. Из него пахнуло землёй и чем-то ещё — чем-то древним, как раскопанная гробница. Сзади загрохотало с новой силой. Шкаф, который пока держался, затрещал по швам. Труп на полу уже не лежал — он сидел, вытянув вперёд скрюченные пальцы. Синие облака сгустились в подобие фигур. Я не стал ждать. Хромая, волоча ногу, цепляясь за стены, я нырнул в проход. Канделябр за моей спиной сам собой встал на место, отрезая комнату с её кошмаром. Темнота. Я стоял в узком коридоре, привалившись плечом к влажной кладке, и пытался отдышаться. С той стороны, за каменной дверью, ещё глухо ухали удары — но с каждой секундой они становились дальше, как будто колодец отступал. Или это отступал я. Коридор вёл только вперёд и вниз. Сколько я шёл — не знаю. Время в этом лабиринте текло иначе. Телефон почти сел, связь прыгала, но Проводник молчал, давая мне сосредоточиться. Я считал шаги. Пятьдесят. Сто. Сто пятьдесят. Кинжал в руке нагрелся, словно впитывал мой страх. А потом стены расступились. Это был не зал — скорее узел. Подземный перекрёсток, выложенный из тёмного кирпича, с низким сводчатым потолком, на котором дрожали отблески несуществующего огня. Четыре арочных прохода расходились в разные стороны, и каждый выглядел одинаково — чёрный провал, пахнущий сыростью и камнем. Ни знаков, ни звёзд. Только темнота. Я остановился в центре, тяжело опираясь на здоровую ногу. Куда? Прямо? Направо? Налево? Назад нельзя — там, за канделябром и шкафом, остались те, кто пел на латыни. Телефон снова пискнул. Проводник. «Развилка. Четыре пути. Сейчас без подсказок — просто выбери левый. Доверься чутью. Я здесь». Левый. Я посмотрел в тёмный провал левой арки. Оттуда не доносилось ни звука, ни дуновения — только сухая, древняя тишина. Но совет был дан, и выбирать не приходилось. Развернувшись вполоборота, чтобы не задеть раненой ногой стену, я повернул налево. Шаг. Второй. Арка сомкнулась за спиной, и свет перекрёстка погас, будто его задули, как свечу. Я остался в полной темноте, нащупывая путь вдоль стены. Где-то глубоко впереди зарождался звук — на грани слышимости, ритмичный, как дыхание спящего зверя.