Глава 3. Двенадцать врат

Коридор за левой аркой выпрямился и пошёл под уклон. Я хромал, опираясь плечом на влажную кладку, и считал шаги. Нога горела, из-под повязки снова сочилось тепло. Телефон почти сел, но чат с Проводником держался — последнее сообщение висело на экране: «Доверься чутью. Я здесь». Я повторял эти слова, как молитву, которой меня никогда не учили. А потом впереди забрезжил свет. Не янтарный, дрожащий, что бывает от свечи, а холодный, голубовато-серебряный — лунный. Я двинулся на него, и коридор внезапно кончился, выбросив меня в круглую камеру. Это была подземная часовня — метров пять в диаметре, с низким сводчатым потолком. В центре, на каменном полу, чернела пентаграмма, вписанная в двойной круг. Прямо в сердцевине её, в точке пересечения линий, был вделан в плиту камень. Небольшой, с кулак, желтовато-белый, похожий на необработанный кусок кварца. Он не лежал на полу — он был вшит в него, заподлицо с истёртым камнем, как драгоценность в оправу. Издали его можно было не заметить. Вблизи он едва заметно пульсировал — не светом, а присутствием. Лунный луч бил точно в него. Я задрал голову. В центре свода зияла труба — узкая, сантиметров пятнадцать в диаметре, не больше. Сквозь неё, как сквозь телескоп, глядела полная луна. И оттуда же доносился звук — далёкий, надрывный лай. Собаки. Живые, с поверхности. Впервые за эту ночь — не морок, не иллюзия. Вокруг пентаграммы, по периметру камеры, темнели двенадцать арочных проходов. Над каждым — вырезанный в камне знак. Козерог — арка, из которой я вышел. Рядом — Водолей, мужчина с кувшином, изливающим волны. Дальше — Рыбы, Овен, Телец, Близнецы, Рак, Лев, Дева, Весы, Скорпион, Стрелец. Полный зодиакальный круг, застывший в камне. Лай доносился из Водолея. Проход был открыт. Оттуда тянуло свежестью — ночной воздух, мокрая трава, холод. Я шагнул ближе. И в этот миг из углов камеры, из щелей в кладке, из тёмных проёмов пустующих арок выплыли синие облачка. Те самые, что я видел в первой комнате. Маленькие, светящиеся, как гнилушки. Они кружились под сводом бесшумным хороводом. Одно из облаков метнулось к Водолею. Пронеслось над моим плечом — ледяной иглой по коже — и скользнуло в проём без препятствий. Лай переменился. Собаки взбесились: рычание, захлёбывающийся визг, яростный вой. Псы рвались, царапали когтями камень, но не приближались. Они рычали на облако. Или на меня. Или на всё сразу. Я замер в нерешительности. И этого мгновения хватило. Стена у арки Водолея дрогнула. Из незаметных пазов в кладке, скрытых до этого в тени, выдвинулась каменная плита — глухая, без ручки, без засова. Она перегородила проход, отрезав лай, как ножом. Звук оборвался. Водолей был закрыт. Я попятился. Тишина. Только где-то слева, из прохода Рыб, доносился плеск воды — ритмичный, как капли, падающие в подземное озеро. Проход Рыб пока был открыт, но слишком узок. Телефон ожил. Проводник: «Используй пентаграмму. Капни кровь. Она — центр. Я здесь». Я сорвал повязку с руки. Рана открылась. Я дал крови собраться в ладони и выплеснул её в центр пентаграммы — прямо на желтовато-белый камень, вшитый в пол. Кровь ударилась о плиту. Линии пентаграммы вспыхнули — не огнём, а холодным синим свечением. Свет побежал по окружностям, по лучам, заполнил вырезанные в камне символы. А потом рванулся вверх, проецируясь на клубящиеся под сводом облака. Синие облака закружились быстрее, затанцевали по контуру пентаграммы. И всё. Больше ничего не произошло. Комната не содрогнулась. Камень остался на месте. Арки не загорелись, не заскрежетали, не сомкнулись. Только духи окрасились в холодный синий, стали ярче и быстрее. Я ждал. Ничего. И тогда я решился. Я вытащил кинжал — ритуальный, с изогнутым лезвием, что забрал из первой комнаты. Подошёл к центру, где в камень впиталась моя кровь. Встал над пентаграммой. И попробовал поставить кинжал остриём в центр. Кинжал вырвался из руки. Он не упал. Он застыл в воздухе над пентаграммой — остриём вверх. Медленно, величественно начал вращаться. Вокруг него заплясали синие облачка, как мотыльки вокруг лампы. Я попытался схватить рукоять — и меня отбросило. Воздух стал упругим, как в аэротрубе. Рука взлетела сама, не слушаясь. Я пошатнулся, попятился. Кинжал вращался в центре. Ждал. И тут камера отозвалась. Не на кровь — нет. Кровь лишь включила механизм. Теперь, реагируя на кинжал, начали просыпаться проходы. Проход Стрельца справа полыхнул рыжим — оттуда дохнуло жаром. Стены арки замерцали, по кладке побежали трещины. Из Льва донёсся низкий утробный скрежет — тяжёлый, ритмичный, как будто внутри катился исполинский жёрнов. Рыбы, минуту назад плескавшие водой, сжались — арка сузилась до щели. А из Овна раздался смех. Дробный, высокий, захлёбывающийся. Нечеловеческий — крик ночной птицы, искажённый и умноженный эхом. Я стоял у края пентаграммы, безоружный. Кинжал висел в центре — мой, но недоступный. Водолей перекрыт. Рыбы сузились. Стрелец горел. Лев молол. Оставался Овен. Проводник сказал: «Твой выход — Овен». И я побежал. Не оглядываясь на кинжал, не глядя на синие облака, пляшущие на границе зрения, я бросился в тёмную арку Овна. Хромая, спотыкаясь, волоча раненую ногу.