Глава 7. Осада

Пока он ржал — этот красный, трёхметровый, рогатый, — я рванул к церкви. Смех бил в спину, отражался от склепов, взлетал над кипарисами вместе с воронами. Дьявол не бежал за мной. Он стоял у колодца и хохотал, захлёбываясь собственным весельем, и в этом хохоте было обещание: мы ещё не закончили. Но он медлил. Дал мне фору. И я её взял. Церквушку я помнил по астралу. Когда я висел над кладбищем бесплотным глазом, моё внимание выхватило одну деталь, которую я не успел осознать в тот момент. За кипарисами, у самого края некрополя, там, где могилы сменялись полем, стояло маленькое каменное здание. Не склеп, не сторожка — церковь. Очень старая, с покосившимся крестом на маковке и узкими окнами, похожими на бойницы. Она не светилась, не мерцала, как синие облака, — она просто была. Тихая, настоящая, не принадлежащая кошмару. Моё сознание тогда зацепилось за неё, но не успело обработать. Теперь, когда пятки горели, а в ушах стоял хохот, образ всплыл сам собой. Церковь. Святая земля. Убежище. Я бежал к ней, не разбирая дороги. Упыри, рассеявшиеся было от креста, снова начали стягиваться. Тени в балахонах мелькали между могил, заступали дорогу, пытались отрезать меня от спасительного здания. Я выставил крест перед собой и пошёл напролом. Один прыгнул слева — я отмахнулся, и тварь рассыпалась пеплом. Второй заступил справа — я плюнул кровью, попал в грудь, и он загорелся холодным синим пламенем. Остальные отступали, шипели, но не исчезали. Держали дистанцию. Ждали, видимо, когда я упаду. Но я не упал. Доковылял. Дверь церкви была деревянной, тяжёлой, с железными полосами и кованым кольцом вместо ручки. Я налёг плечом — она поддалась, открылась внутрь с долгим, протяжным скрипом, который, казалось, разбудил само кладбище. Я ввалился в темноту, захлопнул створку и нащупал засов. Железный, холодный, настоящий. Задвинул. Потом схватил ближайшую скамью — старую, рассохшуюся, но тяжёлую — и приставил к двери под ручку. Баррикада. Я привалился к ней спиной и впервые за долгое время выдохнул. Внутри было тихо. Темно. Пахло старым деревом, пылью и ладаном, которого здесь не жгли много лет. Лунный свет процеживался сквозь узкие стрельчатые окна, рисовал на каменном полу бледные прямоугольники. Я разглядел алтарь — простой, деревянный, с потемневшим от времени крестом на престоле. Иконостас из трёх почерневших образов. Лампада, давно погасшая. И свечи — целая коробка тонких восковых свечей на аналое, оставленная кем-то до меня. Снаружи раздались шаги. Тяжёлые, ритмичные, с хрустом гравия. Дьявол подошёл к церкви. Я слышал его дыхание — низкое, влажное, с присвистом. Слышал, как скребнули когти по камню, как замерло всё на мгновение. А потом — удар. Весь храм сотрясся. Пыль посыпалась со сводов. Но дверь выдержала. Засов выдержал. Порог не пустил. Я засмеялся — тихо, истерически. — Лох, — прошептал я. — Не войдёшь. Он ударил снова. Ещё раз. Ещё. Стены дрожали, но держали. Дьявол метался вдоль стен, заглядывал в окна, заслоняя лунный свет. Его рогатая тень металась по полу, по алтарю, по моему лицу. Я видел его глаза — два горящих угля, в которых не было зрачков. Он скалился, шипел, но порог не пускал. Я отполз от двери к алтарю. Оценил обстановку. Темень. Алтарь. Свечи. Тишина, если не считать беснующегося снаружи ада. И время. До рассвета полтора часа. Я не знал, сколько точно — телефон почти сел, — но помнил расчёты Проводника. Полтора часа. Девяносто минут. Пять тысяч четыреста секунд. Я должен был их прожить. Первым делом — связь. Я набрал 112. Гудок. Ещё гудок. Оператор ответил, и я, стараясь, чтобы голос звучал чётко, продиктовал адрес кладбища. Сказал про колодец, про церковь, про то, что нужна скорая и полиция. Про то, что я ранен и что мои друзья висят на крестах. Меня попросили оставаться на месте. Я ответил, что остаюсь, и положил телефон на пол. Теперь — свет. Я взял одну свечу, зажёг её от огонька, который всё ещё теплился в лампаде (чудо? или просто масло догорало?). Воск затрещал, фитилёк занялся, и по храму разлился тёплый, живой свет. Я поставил свечу перед иконой Божьей Матери — темноликой, строгой, но всё-таки Матери. Зажёг вторую, третью, выставил полукругом вокруг себя. Огонь отгонял тьму. Огонь отгонял страх. Дьявол за окном взревел. Кажется, свечи ему не нравились. Я усмехнулся и начал молиться. — Отче наш, иже еси на небесех… да святится имя Твое… да приидет Царствие Твое… Я не молился о прощении. Я молился о времени. О том, чтобы протянуть эти девяносто минут. Слова приходили сами — из детства, из бабушкиного дома, из старых книг. Я вспоминал тропари, кондаки, простые молитвы, которые когда-то считал пережитком. Теперь они были моим оружием. Не хуже креста. Не хуже крови. Дьявол снаружи бесновался. Он то рычал, то хохотал, то шипел, как масло на сковороде. Он говорил со мной — но я не слушал. Не смотри в окна, сказал Проводник. Каждое слово даёт ему энергию. Я не смотрел. Я молился громче. Прошло около получаса. Или мне показалось. В храме время текло иначе. Свечи сгорели на треть. Нога под жгутом онемела, рука с откушенным пальцем пульсировала болью. Я перетянул жгут заново, затянул зубами. Перевязал руку. Пил воду из бутылки, которую нашёл в углу — старая, но полная. И продолжал молиться. А потом дьявол замолчал. Не затих — резко оборвал смех. Я услышал, как он отошёл от окна. Шаги стали удаляться. Я подполз к двери, прислушался. Снаружи что-то происходило. Низкий, гудящий звук — как будто открылась бездна. Как будто сам воздух порвался. Я выглянул в щель между досками. Посреди аллеи, прямо перед церковью, разверзся портал. Он был чёрным, с багровым свечением по краям — дыра в мироздании, из которой тянуло жаром и смрадом. Дьявол стоял у порога и смотрел на церковь. Потом свистнул. Цербер, всё это время ждавший у могилы, поднялся и подошёл к хозяину. Пёс не обернулся. Они оба шагнули в портал, и дыра схлопнулась с тихим, всасывающим звуком. Я остался один. Тишина. Такая глубокая, что звенело в ушах. Я сидел у двери, боясь поверить. А потом за окнами начало сереть. Рассвет пришёл незаметно. Сначала чёрное стало серым, потом серое — розовым, и вот уже первый луч солнца ударил в стрельчатое окно. Затрепетал цветными бликами на каменном полу — витраж, оказывается, уцелел. Я поднял голову. Снаружи, на кладбище, происходило что-то странное. Упыри, что ещё оставались там, начали таять. Не гореть, не рассыпаться — именно таять, как утренний туман. Лучи солнца касались их, и твари бледнели, становились прозрачными, а потом просто исчезали. Без звука, без пепла. Как будто их и не было. Я открыл дверь. Выполз на паперть. Сел на каменную ступеньку. Нога уже не болела — просто не чувствовалась, что было ещё хуже. Но я смотрел на небо. Солнце поднималось над кипарисами, заливало кладбище светом, и всё, что было ночью, казалось страшным сном. Издалека, с дороги, донёсся звук сирен. Сперва одна, потом вторая, потом ещё. Менты. Скорая. Они всё-таки приехали. Я откинулся на косяк и закрыл глаза. Рассвет был невероятным — тем самым, ради которого стоило выжить.