Глава 6. Над кладбищем

Шар треснул, и меня выбросило вверх. Я ожидал падения, но его не было. Тело парило в холодном ночном воздухе, лёгкое, как пух, подхваченное восходящим потоком. Я не сразу понял, что это не совсем тело. Снова проекция. Та самая, из яйца. Я опять стал глазом — всевидящим оком, подвешенным над миром. Кладбище расстилалось внизу, как карта. Я видел его целиком: аллеи, склепы, кресты, тёмные пирамиды кипарисов. Видел колодец. И видел, как меня вытаскивают. Тени в балахонах облепили сруб. Они вытягивали из чёрного провала безвольное тело — моё тело. Руки связаны, голова запрокинута, нога с торчащей палкой волочится по срубу. Я смотрел на это сверху, с высоты десятого этажа, и не чувствовал ничего: ни боли, ни холода. Только холодную ясность наблюдателя. Толпа упырей внизу глухо гудела. Трое несли меня к центру кладбища. А в центре, у перекрёстка аллей, стояли три креста. Грубых, деревянных, врытых в землю. На двух боковых распяли моих друзей — {$FRIEND_1} и {$FRIEND_2}. Руки привязаны к перекладинам, ноги подогнуты, головы упали на грудь. Они висели, как сломанные марионетки, но грудные клетки ещё поднимались и опускались. Живы. Центральный крест был пуст. Самый высокий, с натемневшим от времени деревом. Он ждал меня. Я рванулся вперёд — и не смог. Астральное тело двигалось плавно, но пространство между мной и крестами словно загустело. Та же невидимая мембрана, что и над трубой. Я не мог приблизиться. Телефон. Он был здесь, даже в астрале — я сжимал его в руке. Экран светился. Проводник писал: «Ты над кладбищем. Видишь себя. Возвращайся в тело. AD CORPUS. VITAE. IMPERIUM». Я попробовал. Ничего. Моё тело внизу уже подносили к центральному кресту, а я всё висел над ними, беспомощный и бесплотный. И тогда я произнёс то, что работало раньше: — Christos! Меня рвануло вниз. Падение было мгновенным. Я рухнул в своё тело, и боль обрушилась всей тяжестью ночи: нога взорвалась огнём, рёбра заныли, верёвка врезалась в запястья. Но я уже был не в колодце. Я был наверху. Меня привязывали к центральному кресту. Упыри вокруг замерли на долю секунды — и в этот миг я открыл глаза. Ближайший, вязавший правую руку, увидел мой взгляд. Серое, одутловатое лицо, провалы вместо глаз. Тусклое ритуальное равнодушие. Я плюнул. Кровь со слюной ударили его в лоб. Он зашипел, задымился. Я сплюнул снова — в того, что держал левую руку. И заорал, вкладывая в крик всё, что помнил: — Credo! Gloria! Christos! Christos vos dissolvo! Упыри горели. Те, в кого попала слюна, вспыхивали синим холодным пламенем и рассыпались прахом. Остальные отшатывались, выли, закрывали лица. Я рванул правую руку — верёвка, недозатянутая, поддалась. Схватил крест, на который меня уже почти вздёрнули, и выдрал его из земли. Поднял над головой. — Прочь! Именем Его — прочь! И они побежали. Те, что ещё могли бежать, бросились врассыпную, в тень кипарисов, в склепы, в провалы между могил. Воздух наполнился запахом озона и палёного мяса. Я стоял, шатаясь, прижимая крест к груди. Друзья на соседних крестах зашевелились. Кто-то застонал. Живы. А потом я услышал лай. На одной из могил, у перекрёстка аллей, сидела собака. Огромная, чёрная, с тремя головами на мускулистых шеях. Все три пасти скалили клыки, все шесть глаз горели жёлтым, пристальным огнём. Цербер. Страж Порога. Тот, чей лай я слышал всю эту ночь. Он не двигался. Просто сидел на могильной плите и смотрел на меня. Могила, на которой он сидел, была увенчана знаком — перевёрнутая V с изогнутыми рожками. Овен. Тот самый знак, через который Проводник провёл меня. — Пёсик, — прошептал я. — Хороший. Я сделал шаг к нему, протягивая окровавленную руку. Хотел погладить. Думал, он друг. Думал, он ждал меня, чтобы помочь. Цербер не зарычал. Не шевельнулся. Только одна голова чуть склонилась набок, следя за моей ладонью. Я подошёл вплотную. Пальцы почти коснулись жёсткой шерсти на загривке. И тогда он цапнул. Мгновенно. Без предупреждения. Одна из пастей дёрнулась, сомкнулась на мизинце левой руки — и я услышал хруст. Палец исчез. Кровь брызнула на могильную плиту, на знак Овна. Я отшатнулся, зажимая рану. Цербер не двинулся. Он разжал челюсть и выплюнул откушенный палец на землю — короткий, бледный, с обломком кости. Как будто вернул то, что не считал нужным оставлять себе. И снова замер, глядя на меня. Я попятился. Осмотрелся. Кладбище было тихим. Упыри, только что бежавшие от меня, снова начали стягиваться — я видел их тени между крестов, слышал шорох балахонов. Они не нападали, но и не уходили. Держали дистанцию. Ждали. И тогда я увидел свет. Настоящий, электрический. Он горел над дверью сторожки — приземистого кирпичного домика у дальних ворот. Раньше я не замечал его — только теперь, оглядевшись, различил тусклый прожектор. Я двинулся к сторожке. Упыри ожили — метнулись наперерез, преграждая путь. Я выставил крест перед собой и пошёл. Они отступали, шипя, но не расходились. Кто-то бросился слева — я отмахнулся крестом, и тварь рассыпалась прахом. Ещё один прыгнул справа — я плюнул, попал в грудь, и он загорелся. Так я дошёл до сторожки. Хромая, шатаясь, отбиваясь. Я выбил окно локтем. Звон стекла разрезал тишину. И в этот миг упыри исчезли. Все разом. Как будто ночь выдохнула и отпустила свою нежить. Только Цербер остался — он сидел на могиле и смотрел мне вслед. Я заглянул внутрь сторожки. За столом, уронив голову на скрещенные руки, спал охранник — обычный мужик в застиранной форме. Я постучал по раме. Он вздрогнул, поднял голову, заморгал. — Ты чего? — выдохнул он. — Ты откуда?! — Помогите, — прохрипел я. — Там мои друзья. Они на крестах. Охранник выскочил наружу, обогнул сторожку. Несколько секунд просто смотрел на меня — на лохмотья, на кровь, на торчащую из ноги палку, на крест в руке. Потом кивнул. — Пошли. Показывай. Мы подошли к колодцу. Упырей действительно не было — ни следа. Только ночной ветер и мокрая трава. У крестов, на которых висели {$FRIEND_1} и {$FRIEND_2}, охранник остановился. Лицо его побледнело. — Господи, — прошептал он. — Что это? — Помогите развязать, — сказал я. — Пожалуйста. Он дёрнулся было к крестам, но замер. А потом начал меняться. Я увидел это краем глаза — как дёрнулась его щека, как налились багрянцем уши. Он повернулся ко мне, и я понял: это не охранник. Никогда не был им. Кожа покраснела, пошла буграми. Плечи раздались, разрывая форменную рубаху. Глаза зажглись изнутри, как угли. Рога — настоящие, костяные, закрученные — прорезались сквозь седой череп. Он рос, заполняя пространство, заслоняя луну. Метра три, не меньше. Дьявол. Сам Лукавый. Цербер, всё это время сидевший на могиле, подбежал к нему и сел у ног. Хозяин нашёлся. Дьявол посмотрел на меня сверху вниз. Улыбнулся — и от этой улыбки у меня заледенело внутри. — Ты думал, что всё так просто?! И заржал. Истерически, захлёбываясь, утробно. Смех прокатился по кладбищу, отразился от склепов, поднял с крестов ворон.