1 глава. В его глазах

      Бабочки в животе, стыдливая смущенность, томные вздохи… Все это чушь для меня. Ничего из этого не было, просто смотря на нее, я сгорал. Горел, словно листок бумаги при 451 градусах по фаренгейту. Эта любовь прошлась по мне, как многотонный КамАЗ, который едет со скоростью семьдесят километров в час. Или как наводнение, что сметает все на своем пути. Адовое пламя любви сжигало меня до костей. Кислота страсти съедало кожу и плоть. Чувства скомкали меня, помяли… Нет, они сложили меня как оригами, принося на свет нечто новое. Нежность чувств дарили покой душе моей потерянной.       Она была мечтой. Она была гибелью. Она была спасеньем и благословеньем.       Где-то там, на дне шкафа, лежит ее фотография. Весь выцветший, запыленный, с прогнутыми краями снимок, хранится в круглой коробке, в которую сложены все немногочисленные мелочи, связанные с ней. Флакон женских духов, которого хватит буквально на три пшика, потрепанный временем плетеный браслет, письмо в розовом конверте, открытка из Москвы, серебряная подвеска в виде глаза, одна золотая сережка с жемчугом, другая упала в реку, около которой мы любили выпить газировки после пятничных пар в университете. Словом безделушки, хранящие в себе теплую память. Воспоминания о нас искрятся, словно бенгальские огни, которые мы зажигаем в новогоднюю ночь или в другие праздники.       Я встретил ее на третьем курсе университета. Кирпичные внешние стены старого Токийского университета и ее профиль четко засели в моей памяти, словно кто-то вбил эту картину гвоздем в мозг, или же искусный мастер вышил руками в моей памяти полотно того мига. Темно-оранжевый закат, гул студентов: смех, радость и веселье. Весенний ветер одновременно разносил нежно-розовые лепестки сакуры и играл ее каштановыми волосами, которые доходили до лопаток. Огромный отцовский черный пиджак в полоску, узкие брюки в тон и изношенные оксфорды только подчеркивали ее женственность. В левой руке она держала кожаный портфель цвета жженого сахара, а правой поправляла вечно выбивающуюся прядь за ухо. При свете закатного солнца блестели те самые золотые сережки с круглым жемчугом. Девушка развернулась ко мне лицом и улыбнулась. Ее улыбка пробила меня до дрожи, сердце забилось чаще, и тогда я понял, что попал в ее сети. Клыки были очень длинными по сравнению с зубами большинства людей.       -Мне очень страшно. Волнительно очень. А как у тебя дела? Ты ведь тоже первокурсник? Аа, ой, можно обращаться к тебе на «ты»?       -Можно, — ответил, прошелся взглядом от пят до головы и добавил, — но я второкурсник, и мне совсем не страшно. Нет того, к чему человек не может привыкнуть.       -А вот и есть. — Она посмотрела мне в глаза и через семь стуков сердца сказала, — Боль. К ней-то привыкнуть нельзя, — неожиданные слова. Не ожидал услышать такое от первогодки.       -Возможно. Меня зовут Учиха Изуна, а тебя? — я наклонился, чтобы лучше рассмотреть ее лицо. Ростом она не отличалась. Я тогда был на голову выше, да и сейчас, наверное, так же. После восемнадцати большинство девочек перестают расти.       -Скажу, когда встретимся во второй раз, Изуна-сан. — Опять неожиданный ответ.       Она хитро приподняла левый уголок губ. Шагнула ко мне. Сняла с волос заколку, которая была в виде ромашки. Она убрала с ее помощью мою челку, которая в те времена так и норовила попасть в глаза.       -Вернешь в следующий раз. Пока. — Помахала своей малюсенькой ручкой и убежала в сторону факультета литературы.       Писатели, что с них взять. У них свои тараканы, и у каждого особая порода. Мы учились в лучшем университете Японии, я на историческом, а она на литературном факультете.       Через месяц мы встретились, но заколку я так и не вернул. Милая вещица сейчас лежит в той круглой коробке.       Каково было мое удивление, когда она назвалась. Банко Мари. Фамилия ее значит литературный ребенок. Ирония не иначе. Я на восемьдесят процентов уверен, что девушка, поэтому поступила на этот факультет. Девушка ненавидела свое полное имя, поэтому просила всех называть ее просто Мари или Мари-сан, без фамилии.       «Кто придумал эту дурацкую фамилию? Они не думали, что людям будет тяжело волочить свои беспросветные дни с такой фамилией? Я глубоко возмущена этим фактом», — в один пятничный вечер на берегу реки она мне поведала о своей проблеме. Точно не помню свой ответ, но это была максимально глупая фраза из ряда: «Ты же девочка, через пару лет возьмешь фамилию мужа». Мари после этого встала и спокойно ушла, но через десять метров крикнула на прощание: «Дурак без сердца и сексист!».       Мари была среднего роста и телосложения. Ничем особо не выделялась, кроме глаз, что были миндалевидной формы и цвета обжаренных кофейных зерен. Вы знали, что BlackIvory (черная слоновая кость), самый дорогой сорт кофе в мире, цена которого составляет почти 3 тысячи долларов за килограмм. Я люблю хороший кофе, поэтому брат привез мне из своей командировки, которая прошла в Таиланде, пару пачек этого напитка. Фирменный черный пакет, золотые надписи и золотая круглая наклейка. Я дал попробовать его Мари. Она была в восторге, сказала, что лучше не пробовала, но после узнала как призводят эти зерна. Весьма специфическим способом я вам скажу. Если говорить кратко, Мари просто вырвало на моем новеньком ковре, затем чашку с заваренным кофе выкинули в задний двор. Чашку я искал десять минут, а вечером от брата еще влетело.       Вернемся к глазам моей Мари. Ни один человек на земле не в силах забыть хитрый прищур этих очей. Я часто восхвалял эту душераздирающую красоту, на то она отвечала строкой из стиха русского поэта: «Подошла и прищуренным глазом хулигана свела с ума».       Мари была неканонным персонажем, как сейчас говорят. «До жутистранная», — так говорили наши общие знакомые. Однако мне так не казалось. Она была лишь максималисткой. Раз что-то любила, то страстно. Раз принималась изучать, то во всех аспектах и со всех сторон. Она могла из одной крайности вмиг улететь в другую. Мари погружалась в занятные ей вещи с головой в омут. «Раз гореть, то дотла!», «Сгорел сарай, гори и хата!», — ее любимые фразы. Первое значит, что делу надо посвящать всего себя, а второе то, что все идет по течению, и она не намерена сопротивляться судьбе.       В университете она изучала литературу и была влюблена в русскую. Мари боготворила Чехова, Толстого и Есенина. Ее любовь к этим писателям весьма понятна, весь мир любит Антона Павловича и Льва Николаевича, а откуда здесь поэт Сергей Александрович. Мари понимала по-русски лишь десять слов: любовь, ненависть, дом, семья, мать, страсть, земля, да, нет, поэзия. Тоже неординарный список. Я бы лучше запомнил слова «еда», «вода» или что-то в этом роде.       «Мне нравится их депрессивность. Тема безвыходности. Тяжела судьба», «Улыбка русского стоит дороже всех улыбок, ведь она у них самая искренняя», «Эти суровые люди просто так и не улыбнутся, но с радостью покажут свои зубы», — так она высказывалась о России и русских. Насколько правдивы были ее суждения, я не знаю.       Зимними вечерами мы слушали записи стихов Есенина, гения русской поэзии серебряного века. Я процитирую ее: «Я ни черта не понимаю, но чувствую всю гамму чувств поэта». Благодаря моей Мари я тоже проникся русской поэзией. Пять лет усердно изучал язык, и теперь уже на оригинале читаю Есенина и его соперника Маяковского. Второй мне больше симпатизирует. Мне не понять тайны русской души, ну и пусть, это не является причиной не наслаждаться литературой.       Мари была из тех, кто не любит всякие рамки, круг ее интересов был огромен. Девушка умела вышивать, вязать, занималась макраме и строила домики из спичек. Она относилась к разным субкультурам, но никогда причисляла себя в их рядах. «Рамки делают жизнь серой, как скучные серые облака».       Она была свободной, как ветер. Правила, моральные устои были лишь условностями, которые нужно соблюдать только для того, чтобы не лишится любимой свободы. Мари не обременяла себя всяческими отношениями с людьми. У нее был лишь один друг — одноклассница из средней школы. С другими же она лишь поддерживала видимость близких отношений. Мари легко отпускала людей и без раздумий рвала связи, как торчащие нитки из одежды.       Она любила крепкие сигареты и пила самый дешевый кофе.       -Почему ты пьешь эту дрянь? У меня много хорошего кофе. Возьми у меня, — однажды я поинтересовался у нее.       -Дешевый кофе хорош тем, что я сама его покупаю, на свой заработок. Это дарит ощущение независимости и самостоятельности. Не лишай меня этого призрачного удовольствия, что согревает мне душу. Я пишу, и этим зарабатываю на сигареты и кофе. Если мой гонорар возрастет, то и покупки станут лучшего качества,— весьма обоснованный ответ. Она мало, что объясняла. То, что она высказала свою позицию, стало для меня долгожданным откровением.       Вот чай мы любили одинаково сильно. Мы воспевали этот напиток богов и свято верили в легенду о происхождении этого питья. Несколько тысяч лет назад китайский император Шень Нуну, устав, решил вскипятить воду. В чайник попали листья чая. Выпив снадобье, мужчина наполнился силой и бодростью.       Это счастье, что хоть в чем-то были схожи наши вкусовые предпочтения. Еще она обожала цитрусовые фрукты, а у меня сильная аллергия на них. Мандарины ей я не чистил, жалко очень.       Прокуренное кафе, кофе, сигареты и ноутбук с набросками рассказов — это ее эстетика. Мари часами могла нажимать на кнопки клавиатуры, выводя все новые и новые слова. Ей не был знаком, так называемый, творческий кризис. Идеи так и лились полноводной рекой. Литры горького напитка и мешки под глазами присутствуют в жизни каждого студента, но у нее они никогда не исчезали, даже на каникулах. Вечно что-то сочиняла. Иные рассказы откровенно бред, а некоторые поистине шедевральны.       Я любил ее. Нежно, местами страстно, но никогда не показывал этого. Мне нравились наши неспешные, монотонные и плавные отношения. Видимого эроса у нас не было.       Прошло десять лет с окончания университета. И все эти годы я не видел ее. Теперь у меня хорошо оплачиваемая работа, точнее семейный бизнес, личная квартира, домашняя белая крыса по имени Тобирама, машина, воскресное хобби, коллекция драгоценных камней и шкафчик с винами. Собственной семьи нет, но мне нравится проводить время с племянником, сыном Мадары. Мой милый, неуклюжий и озорной Обито. Вчера я обещал привести ему из России «крутые» гостинцы. Даже не знаю что купить.       Неделю назад Мари прислала мне письмо. В нашем двадцать первом веке такое кажется старомодным и глупым, ведь легче написать по электронной почте или через мессенджеры. Моя Мари всегда была романтичной натурой, письма это ее стихия. Мы не виделись целое десятилетие. Лишь изредка обменивались сообщениями, чтобы удостовериться, жив ли человек по ту сторону телефона.       В письме только адрес и отрывок из последнего стиха нашего любимого с ней поэта: «До свиданья, друг мой, до свиданья. Милый мой, ты у меня в груди. Предназначенное расставанье Обещает встречу впереди.» На столе лежит билет в новогоднюю Москву.