Часть 1. День, когда умер город

Октябрь в этом маленьком городе всегда пахнул яблоками и прелыми листьями. Сегодняшний день не был исключением. Агата шла домой из школы, пиная ногой пожухлые каштаны. Солнце висело низко, но грело ещё по-летнему щедро — лучи скользили по верхушкам пятиэтажек, разбивались о стёкла окон и рассыпались на тысячу зайчиков. Где-то лаяла собака, во дворе кричали играющие дети, из открытой форточки первого этажа доносился запах котлет. Обычный вторник, 4 октября. Самый обычный вторник, в самом обычном городе, где никогда и ничего не случалось. Агата толкнула дверь подъезда плечом — та всё ещё плохо закрывалась после того, как её с мясом вырвали в прошлом месяце пьяные соседи. Три лестничных пролёта. Ключ в замке. Дома никого.  Родители оставили записку на холодильнике — синий магнит в виде яблока прижимал к дверце вырванный из тетради листок : «Мы у тёти Нины, вернёмся поздно. Еда в кастрюле». Внизу подпись : мама и папа.  Агата закатила глаза. В кастрюле был суп, а суп ей не хотелось есть. Она открыла холодильник, достала сыр, колбасу, упаковку майонеза и из хлебницы — кусок свежего батона.  Бутерброд получился идеальным. Два ломтика сыра, три — колбасы и толстый слой майонеза. Она откусила сразу много, почти половину и зажмурилась от удовольствия. За окном всё так же светило солнце. Часы на стене показывали 15:47.  Агата дожевала бутерброд, запила его холодным чаем из кружки, которая стояла на кухне ещё с утра, и пошла в ванную мыть руки. Вода приятно холодила пальцы, мыло пахло клубникой — мама любила эту ерунду.  А потом мир кончился.  Сирена не завыла. Она взорвалась.  Этот звук был повсюду одновременно — он шёл из динамиков на столбах, из закрытых окон, стен, из самой земли. Агата замерла с мокрыми руками, не веря ушам. В её городе никогда не включали сирену. Даже по-учениям. Здесь вообще ничего не случалось.  Она выключила воду. Тишина не наступила - сирена продолжала выть.  Секунды превратились в минуты. Пять. Десять. Пятнадцать.  Сирена не останавливалась.  А потом стены её дома хрустнули.  Это был не скрип старого дерева, не звук осадки фундамента. Это был хруст — такой, какой бывает, если сломать кость. Только в сто раз громче. Стены дрожали мелкой дрожью, с потолка посыпалась побелка, и Агата вдруг поняла, что стоит босиком на холодном кафеле, а руки всё ещё мокрые.  Дальше она действовала на автомате.  Влетела в свою комнату. Схватила телефон с тумбочки — экран был разбит ещё в прошлом месяце, но работал. Старый блокнот — тот самый, в который она записывала дурацкие стихи в девятом классе, просто потому что он был толстый и мог пригодится. Нож. Обычный кухонный нож, который зачем-то оказался у неё в столе. Она сунула его в карман джинсов, даже не подумав, зачем.  Ботинки. Где ботинки? В прихожей. Шнурки — узлом, плевать. Худи — поправила капюшон, хотя зачем — непонятно. Фонарик. Тот самый с динамо-машиной, который папа купил год назад и сказал : «На всякий случай». Этот случай настал.  Она распахнула дверь подъезда и замерла.  Город исчез.  Солнце, которое только что светило, превратилось в бледное пятно где-то там, наверху. Всё остальное заполнил туман. Густой, молочный, живой. Он тёк по улицам, как вода, облизывал стены домов, забирался в подворотни.  Агата сделала шаг вперёд, и туман тут же сомкнулся за её спиной, отрезав путь назад.  Люди бежали.  Они выскакивали из подъездов, из машин, из магазинов — и бежали. Все в одну сторону. К выезду из города. К трассе. К жизни.  Агата открыла рот, чтобы крикнуть, спросить, что случилось, но крик застрял в горле.  Потому что люди начали подниматься в воздух.  Сначала одна фигура оторвалась от земли. Потом вторая, третья. Их не тянули вверх — они просто поднимались сами, беспомощно дёргая ногами и руками, как куклы, за которые дёргают невидимые нити. На секунду они зависали над толпой, а потом... Исчезали.  Не падали, не улетали. Просто переставали быть. Будто их вырезали из реальности ножницами.  Агата стояла и смотрела. Сердце колотилось где-то в горле, желудок сжался в ледяной комок, но лицо — лицо оставалось спокойным. Она не умела кричать. Не умела паниковать вслух. Всё самое страшное происходило внутри неё, в полной тишине.  Крики. Вокруг стояли крики. Люди звали детей, мужей, матерей. Крики смешивались с воем сирены, и каждый раз, когда очередной вопль обрывался, в небе вспыхивала молния.  Не сверху. Прямо в толще тумана, горизонтально, как разряд сварки.  Агата насчитала семь вспышек. Потом сбилась со счёта.  А потом крики стихли.  Все, кто бежал, исчезли. Улица опустела. Только туман медленно стекал вдоль домов, и сирена всё выла, выла, выла, сходя на нет, затихая где-то вдали, пока не превратилась в тонкий, едва уловимый писк.  Агата выдохнула. Она не помнила, что задержала дыхание.  Надо идти.  Куда — она не знала. Подальше. В тишину. Туда, где нет криков и вспышек.  Она пошла вдоль домов, стараясь держаться ближе к стенам. Ноги слушались плохо, но шли. Десять шагов. Двадцать. Поворот. Ещё один.  И тут земля ушла из под ног.  Агата споткнулась о бордюр — дурацкий, низкий, который она перешагивала тысячу раз. Но сейчас нога подвернулась, и она полетела вниз, нелепо взмахнув руками. Удар пришёлся на ладони и колени.  Боль взорвалась шипящей волной.  Ладони — будто по ним провели наждачной бумагой. Агата поднесла их к лицу : кожа содрана, в ранки тут же набилась мелкая уличная грязь, и от этого боль стала острой, злой, пульсирующей. Она попыталась опереться на руку, чтобы встать, и зашипела сквозь зубы — давление на раны отдавало горячими иголками.  Колени. Она посмотрела вниз и увидела, что джинсы на коленях превратились в лохмотья. Ткань стёрлась в секунду, и теперь на разбитых коленях краснели глубокие ссадины.  Из них сочилась кровь, смешиваясь с грязью.  Агата вдруг почувствовала, нарастающий холодный, липкий ужас, от которого немеют пальцы и пересыхает во рту.  Она одна. Город мёртв. Вокруг туман. Ладони и колени горят огнём, а в кармане лежит тупой кухонный нож.  И тут она поняла, что не одна.  Вдали, метрах в пятидесяти, прямо в толще тумана, стоял силуэт фигуры.  Высокий. Очень высокий.  Слишком высокий для человека. Он был размытым, как пятно акварели на мокрой бумаге, но даже сквозь пелену Агата разглядела : у него слишком длинные руки. Они свисали почти до земли, тонкие, как ветки. И ноги - тоже длинные, неестественно вывернутые.  Он стоял неподвижно. Слушал.  Агата перестала дышать.  Сердце колотилось так громко, что казалось его слышно за километр. Но внутри, глубоко внутри что-то щёлкнуло. Тело вспомнило то, чего не знало сознание. Пульс, бешеный, панический, вдруг начал замедляться сам собой. Дыхание стало ровным и тихим — почти незаметным. Это было не усилие воли, не тренировка. Это было врождённое. То, что всегда в ней было, просто раньше не приходилось пользоваться.  Её не слышно.  Агата не знала, откуда это знает. Она просто чувствовала : если замереть, если стать абсолютно тихой внутри, если заставить сердце биться еле-еле - этот силуэт её не найдёт.  Она замерла.  Силуэт качнулся. Сделал шаг. Потом другой. Не в её сторону. Вдоль улицы, медленно, как сомнамбула. Его длинные руки волочились по земле, и от этого зрелища хотелось закрыть глаза и никогда не открывать.  Агата не дышала.  Силуэт исчез в тумане так же бесшумно, как появился.  Она ещё долго сидела на коленях, слушая, как кровь капает на асфальт. Кап. Кап. Кап. Слишком громко.