Часть 2. Чужие

Один день. Агата сбилась со счёта, сколько раз она повторила это про себя, будто боялась забыть. Один день без еды. Один день без воды. Один день в тумане.  Пятое ноября. Она помнила число, потому что сегодня был день рождения отца. Четвёртого ноября мир рухнул, а теперь она пытается не умереть. И отец, наверное, уже никогда не узнает, что она помнит. Агата тряхнула головой, отгоняя мысли. Думать о родителях — значит чувствовать. А чувствовать нельзя.  Она шла медленно, почти на ощупь. Туман не думал рассеиваться — он висел плотным, ватным одеялом, проглатывал звуки, съедал очертания домов, превращал знакомые с детства улицы в чужой, враждебный лабиринт. Агата знала этот город как свои пять пальцев. Здесь она выросла, здесь каждый угол был своим. Но сейчас она не узнавала ничего. Мир сжался до трёх метров видимости — всё, что дальше, тонуло в молочной мгле.  Телефон умер ещё вчера. Экран погас окончательно, и все попытки оживить его разбивались о холодное равнодушие мёртвого стекла. Агата всё равно носила его в кармане — просто по привычке, просто чтобы было. Фонарик светил теперь тускло, едва-едва. Жёлтый круг дрожал, съёживался, и Агата ловила себя на том, что щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то дальше собственных ног. Она экономила заряд, включала фонарик только когда совсем ничего не было видно, и каждый раз боялась, что однажды он не зажжётся совсем.  Она не ела. Не пила.  Во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой. Глотать было больно — горло сжималось сухими спазмами, и каждый раз, когда она пыталась сглотнуть набежавшую слюну, казалось, что внутри царапают стеклом. В животе сначала урчало, потом ныло, а теперь просто затихло — смирилось. Агата думала о воде. О холодной воде из-под крана, о той дурацкой газировке со вкусом лимона, которую она ненавидела, а теперь отдала бы всё за один глоток. О лужах, из которых нельзя пить, потому что туман — этот проклятый туман — наверняка отравил всё вокруг.  Она нашла бинты на второй день.  Полуразрушенное здание на окраине - она долго всматривалась в обломки, пока не разглядела остатки вывески : зелёный крест и буквы «Апте...». Аптека. Агата влезла внутрь через разбитое окно, порезав запястье о стекло, и нашла аптечку. Кто-то сорвал её со стены, выгреб все лекарства, но бинты остались. Несколько скаток валялись на полу, затоптанные грязными ботинками. Агата подобрала их, как сокровище.  Она закатала рукава худи. Раны не заживали — грязные, воспалённые. Агата стиснула зубы и перебинтовала колени поверх порванных джинс, и как смогла, замотала ладони. Туго, как учила мама, когда она разбивала коленку в детстве. Мама. Нет, не думать. Она затянула узел так сильно, что потемнело в глазах.  И снова пошла.  Она искала супермаркет. Тот, что на Центральной — «24 часа», с толстыми стенами, с подвалом, с тяжёлой металлической дверью. Если где-то и могла остаться еда, то там. Если кто-то и мог выжить, то такие места давали шанс.  Но Центральная улица не находилась.  Агата бродила по городу, и каждый раз, когда ей казалось, что она узнаёт поворот, туман смывал ориентиры, подсовывал вместо знакомых домов чужие, пустые, мёртвые коробки. Она проходила мимо разбитых витрин, мимо брошенных машин с открытыми дверьми, мимо детской коляски, перевёрнутой посреди тротуара. В коляске никого не было. Агата старалась не думать, куда делся тот, кто в ней лежал.  Она уже хотела повернуть назад, когда впереди, метрах в пяти, из белой пелены проступил тёмный прямоугольник. Вывеска. Она висела криво, уцелевшим краем, и на ней угадывались знакомые буквы : «24 ЧАСА».  Сердце дрогнуло. Впервые за два дня — не страх, не боль, а что-то похожее на надежду.  Агата шагнула вперёд, поднимая фонарик, чтобы осветить витрину — и в этот момент мир взорвался.  Что-то твёрдое врезалось в спину, выбивая воздух из лёгких. Руку, в которой был фонарик, дёрнули назад, выкручивая так, что хрустнуло плечо.  Агата вскрикнула — коротко, зло — и почувствовала, как пальцы разжимаются сами собой. Фонарик покатился по асфальту, вычерчивая тусклую дугу, и замер где-то в стороне, уткнувшись лучом в стену.  Звук. В мёртвой тишине города этот стук пластмассы об асфальт прозвучал как выстрел.  Агата замерла. Мысли заметались : «Если они рядом — если они услышали — мы трупы — все — сейчас».  Но вместо существ к её горлу прижалось что-то острое. Холодное. Металлическое. — Так-так-так... — голос прозвучал прямо над ухом — молодой, нахальный, с весёлыми нотками, которые совершенно не вязались с ситуацией. — Кто это тут у нас? Может, мышка вышла погулять? А? Мышка?  Лезвие касалось кожи — чуть ниже подбородка, там, где бьётся пульс. Одно движение — и всё. Агата чувствовала дыхание нападавшего на своей шее — тёплое, неровное. Он что, улыбается?  Страх схлынул так же внезапно, как нахлынул. Вместо него внутри вскипело что-то другое. Злое. Горячее. Один день голода, боли, одиночества — и теперь какой-то идиот с ножом?  Она дёрнулась, пытаясь вывернуться, но хватка оказалась неожиданно сильной.  — Пусти меня, недоумок, — выдохнула Агата сквозь зубы. Голос сел от голода и напряжения, но раздражение пробивалось даже сквозь хрипоту. — Нож убрал, быстро. Пока я его тебе... Куда-подальше не засунула.  Сзади хмыкнули. Удивление, кажется, даже восхищение.  — Ого, какие мы грозные! — лезвие чуть надавило сильнее. — А если ты уберу? Что тогда? Укусишь? Ты вообще кто такая? Одна ходишь, фонариком светишь, монстров приманиваешь? Слушай, а ты в курсе, что этот твой цирк с фонариков мог нас всех угробить? Если они услышали это шум — мы тут все подписка на доставку ужина!  — Я... — Beruhige dich, Захар.  Голос раздался из тумана — низкий, спокойный, с едва уловимым, но очень заметным акцентов. Он резанул по тишине, как нож по маслу, и в нём было столько усталости, что казалось, человек, который говорил, нёс на плечах не просто рюкзак, а весь этот мёртвый город вместе с туманом.  В то же мгновение из белой пелены выступила человеческая фигура.  Высокий мужчина. Агата даже сквозь туман и неудобное положение отметила его рост. Широкие плечи, уверенная осанка, которая покупается не в тренажёрном зале, а нарабатывается годами. Он двигался бесшумно, как хищник, и это настораживало больше, чем нож у горла. Чёрные волосы падали на одну сторону, прикрывая часть лица. На лице ухоженная щетина. Глаза — в полумраке Агата не могла разобрать цвет, но видела, как они блестят, внимательные, цепкие, уставшие. На среднем пальце правой руки — тяжёлый перстень с тёмным камнем. Чуть позже Агата заметит, что он его не снимает никогда. Даже спит с ним.  Мужчина остановился в двух метрах, скрестив руки на груди. Окинул взглядом сцену : Агату с выкрученными за спину руками, фонарик в пыли, своего спутника с ножом. Взгляд его задержался на фонарике на секунду дольше — видимо, оценил ущерб.  — Lass, — выдохнул он. Коротко. Веско. Так, что сразу стало ясно — это не просьба, а приказ. За спиной Агаты возмущённо засопели. — Чего сразу «Лас»? Матиас, ты серьёзно? — голос Захара звучал обиженно. — Она могла быть одной из... ну, ты понял! Она шарится тут одна, с фонариком, как ненормальная! А если бы она привела их? А если они сейчас сюда бегут на этот её цирк с фонариком?  — Если бы она была одной из них, — перебил Матиас. — Мы бы уже не разговаривали. Отпусти.  Пауза. Лезвие дрогнуло у горла.  — Ну не-е-ет, так нечестно, — протянул Захар, но хватка ослабла. — Я первый её нашёл! Между прочим, это моя добыча! Я имею право на допрос! Может у неё есть еда! Или вода! Или... — Ты имеешь право заткнуться, пока не привлёк сюда всё, что ползает в этом тумане, — Матиас говорил тихо, но каждое слово убивалось в воздух, как гвоздь.  Руки Агаты освободили.  Она рванула вперёд, упала на четвереньки, схватила фонарик и только потом развернулась, чтобы наконец увидеть того, кто напал на неё. Перед ней стоял парень. Лет девятнадцати — от силы двадцати. Русые лохматые волосы торчали в разные стороны, будто он только что встал с кровати. Серо-зелёные глаза смотрели с хитринкой, которая не исчезала даже сейчас, когда он сжимал в руке нож и явно понимал, что облажался. Одет он был... Агата моргнула. Потом ещё раз.  Растянутая футболка с принтом «I'm not lazy. I'm in energy-saving Mode» . Домашние трико. И ботинки на босу ногу. Один шнурок — развязан и волочится по земле.  — Чего смотришь? — Захар проследил за её взглядом, опустил глаза на свои трико, потом снова на Агату и расплылся в улыбке до ушей. — Что, нравится? Последний писк моды, эксклюзив, дизайнерская коллекция «Спал — и будильник проспал». Весь город так ходит. Ну, раньше ходил. Теперь кроме меня, некому.  Он театрально поклонился, чуть не выронив нож.  — Захар. Местный, выживаю как могу. Немножко псих, немножко гений, в свободное время спасаю мир от скуки. А это, — он кивнул на Матиаса — Мой угрюмый спаситель. Не обращай внимания, он не кусается. В отличие от меня.  — Ты только что приставлял нож к её горлу, — напомнил Матиас без эмоций.  — Ну да. Но я же не кусался! — Захар подмигнул Агате. — Видишь разницу?  Агата смотрела на них обоих и не знала, что чувствовать. Злость? Облегчение? Страх? Один день полного одиночества, один день тишины, один день мыслей о том, что она последний человек на Земле — и вдруг эти двое. Дурацкий парень в трико, от которого разит потом и оптимизмом, и угрюмый иностранец, который смотрит так, будто видит тебя насквозь. — Агата, — сказала она коротко. Встала, отряхнула перебинтованные колени. — Я Агата.  Захар присвистнул.  — Агата. Красиво. Древнегреческое, да? — он подошёл ближе, разглядывая её с неподдельным любопытством. — А почему одна? Где твоя команда? Где взрослые? Ты вообще как выжила? И что у тебя с руками? И с коленями? Ты упала? А давно ты не ела? А пила? А... — Захар, — снова вмешивается Матиас. Тон был предупреждающим, как у человека, который делает это уже в трёхсотый раз за день.  — Что «Захар»? Я просто интересуюсь! — Захар развёл руками, едва не задев ножом собственное ухо. — Мы тут, между прочим, тоже не в прятки играем. Уже третьи сутки по этому аду бродим! Я, между прочим, вообще спал, когда всё началось. Проснулся — а города нет. Обидно, да? И, кстати, — он ткнул пальцев в сторону продуктового, — это мы его нашли. Так что делиться будем по-честному. У нас, между прочим, правила.  Агата посмотрела на магазин. Тёмный провал двери, выбитые витрины, внутри — ни звука. За стёклами угадывались пустые полки, но, может в подсобке... может, в подвале... — Я не собираюсь с вами драться за еду, — сказала она устало. Голос сел окончательно, пришлось прокашляться, и горло полоснуло болью. — Я просто хочу пить. Уже один день как.  Захар присвистнул снова. У него это, видимо, была профессиональная привычка.  — Один день?! Ты железная, что-ли? Я после шести часов без воды начинаю ворчать. А ты стоишь тут, с ножом в кармане, с перевязанными коленями, и ещё находишь силы называть меня недоумком. — он хмыкнул. — Кстати, прости за это, — он кивнул на нож. — Работа такая. Ну, не работа, а... выживание. Ты не обиделась?  Агата промолчала. Захар, кажется, и не ждал ответа. Матиас шагнул ближе. Вблизи он оказался ещё выше — Агата едва доставала макушкой до его плеча. Чёрные волосы, падающие на лоб, глубокие карие глаза — но в правом, она заметила, была странность. Половинка голубого, будто кто-то смешал два цвета в одном глазу. Он смотрел на неё долго, изучающе.  — Воды, — повторил Матиас. Не вопрос — утверждение. — Ты давно не пила.  Это не было вопросом. Он просто констатировал факт.  — Один день, — повторила Агата. — И не ела.  Матиас кивнул. Один короткий, скупой кивок, будто он что-то для себя решил. Потом повернулся к Захару.  — Mein Gott. Ты даже шнурки завязать не можешь.  Захар посмотрел вниз, на свой развязанный шнурок, потом снова на Матиаса и обиженно надулся.  — Я, между прочим, тонкую душевную организацию имею! Я нервничаю! У меня стресс! А ты придираешься к мелочам!  Матиас не ответил. Только протянул Агате руку. — Идём. Вода там.  Агата посмотрела на его ладонь. Широкая, в мозолях, с тёмными полосками въевшейся грязи. На среднем пальце — тот самый перстень. Она не взяла руку. Просто кивнула и пошла сама. — О, характе-ер, — протянул Захар у неё за спиной. — Мне нравится. Матиас, ты видел? Она самостоятельная! Как мы сразу двух таких не встретили?  — Halt die Klappe, Захар, — бросил Матиас, не оборачиваясь.  — Это что значит?  — Это значит «заткнись». — А, ну так бы и сказал.  Агата шла вперёд, к тёмному провалу магазина, и с каждым шагом понимала : выбора у неё нет. Эти двое — теперь её единственный шанс.  Она шагнула внутрь.  Сзади шаркал развязанный шнурок Захара и звук этот в мёртвой тишине казался оглушительным. — Leise, — шикнул на него Матиас.  — Да иду я, иду... Агата прикрыла глаза на секунду.  Один день. Она продержалась один день. Теперь главное — не умереть от этих двоих.