Мышеловка I

Они идут в тишине. Тишина — относительно них; аварийные сирены визжат отдалённо, и сюда вопли их долетают глухо. Или в каких-то секторах разруха настолько критическая, что даже захлёбываться этими завываниями нечему? Джин сам так и не посмотрел. Он не посмотрел почти и никуда поболе с пор тех, как выпрыгнул наперерез непосредственной линии атаки. На «Камию» — что-либо, что она собою представляла первоначально или представляет сейчас — глядеть было больно. Сильно. На Нильса всего после — оказалось больнее. Значительно. Они остановились ориентировочно после тридцати минут петляний. Или из них пятнадцати — или всего часа; у Джина нет сейчас инструментов подсчёта. Гермокостюм на нём из-за ползаний по техническим тоннелям напоминает обрывок занавески, каким он намывал пол — и всё равно извечно грязнющий — в токийских катакомбах. Токийские катакомбы теперь запредельно далеко. Джин не озвучивает себе это напрямик — не позволяет; но раздумывает. Вполне возможно, токийские катакомбы он никогда более и не увидит. И вышеприведённый довод окажется не положительного плана. Гермокостюм снаружи плохо отличается по состоянию общему его от той занавески. Изнутри — хотя бы без пыли. Это лучше: можно будет перевязывать в случае чего — пусть и рискованно; но хотя бы. Какое-либо повреждение — себе. Или… Нильс меняет своё суммарное положение. Не «садится» в процессе — как следом за ним наваливается на полушершавую стену сам Джин. Вот он стоял. После — сидит. Глаза раскрыты; ладони направлены вверх. Спина у него прямая — отчего-то при сидячем положении практически всегда прямая: Джин заметил это почти в начале самом, ещё в катакомбах. Хотя при ходьбе — беспрерывно сутулится. Об этом особо не думал. Возможно, вот так сидеть — это его… Естественное состояние покоя? До прямых тоже технических спецификаций из всех украденных и выброшенных кем-то во всю внутреннюю сеть «Новаторов» данных Джин тогда не дочитал — доступ обрубили раньше. Кто это вскрыл и распотрошил по всем локальным каналам — как инфекционный нарыв? Токийские катакомбы ответа на вопрос даннейший, как и на многие добавочно из неупомянутых, так и не дали. Или Джину всего-навсего ответов никто бы и не рассказал? Зато наглядно узнал он за время всё их — и в портах; и за разгрузочными контейнерами незадолго до «Артемиды», — что Нильс, вполне вероятно, как человек — относительно — и не сядет. Упираться ладонью в стену — это промежуточное состояние. У Нильса из обычных состояний всегда имелись исключительно отсеянное игнорирование — и непосредственное реагирование. В катакомбах. Джин пробует совершить глотательное движение. Сухо. Поступающий воздух — затхлый; здесь везде одна и та же затхлость? — проскребает изнутри по горлу. Катакомбы, наверное, были для Нильса воскресным променадом. Джину известно выражение это потому, что… Кайдо пару раз читал какие-то повести в стороннем переводе. Старющие. Написанные до десятых годов? Не так и маловероятно. В которых подобное выражение встретилось. Джин не может для себя самого определить единозначно, почему досконально запомнил. «Артемида» стала для Нильса стресс-тестом на экстремальные нагрузки. Конкретно здесь — спёрто; зато не беспроглядно темно. Они перебиваются из одной технической ниши в другую, и кое-в-каких, помимо слышимости-неслышимости воя системы оповещения, через прорехи в конструкции периодически прорезается всё тот же сбитый багряный свет. Тут тоже. Джин увидел то, что стало с Нильсом, ещё когда выбросился наперерез линии атаки. Так же сбивчиво — но хоть какой-либо свет и, закономерно, из-за него — и цвет присутствовали. Снаружи. В отличие от лица Нильса. Теперь это видно и здесь. Глаза не изменились — радужку изнутри всё так же не отличить от зрачка; так же крупная — неестественно; чтобы… больше захватывать? Если длительно не вглядываться, можно счесть за особенность самовыражения. Хлипко. И ничего в ней, тоже перемещающейся по белку, кроме черным-черно, не рассмотреть, если и пытаться; так у него с начала самого всё в глазах и было. Если то, что там есть, такие понятия вообще включает. Всего после — окончание радужки этой более не отличается от начала кожи пониже. Ранее у Нильса хотя бы присутствовали нижние веки. Оба. Он не моргает — Джин иногда целенаправленно смотрел на него; за все катакомбы — ни разу не мигнул. Что, наверное, содержит свой смысл: к чему моргание, если увлажнять на внешней поверхности глаза нечего. Специально закрыть может — поэтому веки или нечто, их напоминающее, имеется. Так Джин сам предположил. А вот буквальной — и постоянной — необходимости и нет. Больше у Нильса нет вдобавок и даже функционального суррогата нижнего века. В равной мере — как всего, что расходится от глаза и до окончания лица самого с правой его части. То, что у него, наверное, будет средним или нижним, не мерцает само — и при отсветах не отблёскивает. Совсем чёрное, и через наполовину отсутствующее верхнее веко приподнимается фигурой с ровными боковыми линиями. Не напоминает трещину — хотя бы. До брови не доходит. Первый слой сошёл, и под ним оказалось это. Нильс не смотрит ни на Джина — ни куда-либо ещё. Взгляд не имеет направления: за последние… полтора часа? Больше? Такое происходило достаточно часто. Они забиваются в одну нишу. Нильс недолго сидит. После — стоит. Как переключение тумблера состояний. Ведёт в другую нишу. По новой. Со стороны же правой волос или похожего на них меньше — возможно, были выпалены им же. У него в голове, наверное, какой-то процесс восстановления ресурсов. Джин слабо представляет, каких именно: всё же — и всё же; насколько регулярно ему это вспоминается — до технических спецификаций не дочитал. А дурно сделалось ещё на многочисленных моментах полевых испытаний и критериях выборки образцов. «Артемида» является, вероятно, самыми тяжёлыми полевыми испытаниями во всех логах Нильса. Джин пробует совершить глотательное движение. Багряный свет кажется ему вязким и плотным, как консистентное вещество, перетекающее из одного резервуара в с ним сообщающийся. Затхлый воздух дерёт горло. Не пил… Сколько? — Юйя. Ответа не следует. — Нильс. Ты ещё здесь? Джин ни разу этого до не встречал человека, у которого могло бы быть два равнозначных имени. У Кайдо всегда имелось исключительно единственное — под сияющей эгидой Коалиции: выгравированной аккурат над символикой страны; настоящее. У всех его партнёров — тоже. У Джина есть только своё — одно. В равной мере единственный из всех, кого он сам увидел, кто при этом имеет два собственных имени, сейчас не отзывается на оба; с напрочь слезшей односторонне нижней частью лица. Весь рот иссушен. Тому, у кого по праву два имени, более не принадлежит ни одно из них. Нильс стоит. Джин переводит взгляд — туго; сильно заторможенно. Он не опирался на стену. Не искал точку для перераспределения веса. Наверное, изменил положение себя относительно окружающих реперов. Общеочевидно. Джин поднимается следом. У него выходит значительно труднее. — Ты как? Правый глаз что-нибудь воспринимает? Нильс меняет направление фокуса. Взгляд его выделяет уже Джина — в сбивчивом краснючем свете видно плохо; а реакция-таки есть. Не отделить, где справа заканчивается радужная оболочка — беспроглядная, крупная — или то, что её заменяет; и начинается нижняя часть лица. Но глаз правый проворачивается по своим внутренним осям — и поэтому, вероятно, функционирует. Джин не может определить степень тяжести этого же повреждения изнутри. Ему закономерно не отвечают вновь. Нильс обходит его — плавно; только отчего-то с перебивками к левой стенке — и углубляется ниже. Туда, где тоннель кренится под углом. Джин переставляет негнущиеся ноги. Правое предплечье у Нильса всего после будто… Джин единозначно не рассудит. Ранее — так не делало. Запаздывает за плечом? Ему ни разу не отвечали. Ни в катакомбах. Ни в портах. Ни за разгрузочными контейнерами — или вот здесь. Спрашивать всё равно раз каждый продолжает. Если прекратит — тогда Нильс будет… как терминал. Как предмет. Это не предмет. Это… Джин конкретно не определит тоже. …Это кто-то, кто был готов расшибиться заживо, чтобы прекратить распространение угрозы. Джин сводит пальцы — насколько может. Они идут в тишине. Сирен здесь вновь не слышно. Джину думается, что становится… Холоднее. Они спускаются ниже. Рано или поздно закончится комплекс. Что после будет? Самые глубоко расположенные ангары? Рельсы для подземных поставок, возможно. И вовсе вглубь — должны быть дренажные коллекторы. Джин слегка стопорится. Ступня запинается — он старается удержаться. Догоняет Нильса. «Артемида» обеспечивается водой — естественно. Разумеется. В колоссальных количествах. Системы теплоотвода, потому что серверные для игровых симуляций. Уборные комнаты, магистрали коллатеральных сооружений, хоть все душевые кабины для долговременного пребывания — турнир не два часа идёт. Можно попросить Нильса найти дренажные коллекторы. По рельсам, если такие есть, не выйдут за стены — шлюзы всё ещё загерметизированы. Но через дренаж — осуществимо уйти по трубам. Или даже по самой воде. Осуществимо. …Правда, он не выдержит. Вода в трубах и под ними — будет, вероятно, холодная; или вовсе ледяная. Если у труб относительно вместительный диаметр — Джин долго не проплывёт: задохнётся там внутри. Или мышцы сведёт раньше. Если диаметр маленький — добавочно накроет приступом клаустрофобии. В предполагаемую остроту приступа Джин сейчас не вдумывается. Гипотермия. Судорожные сокращения мышц. Или — и скорей — вода заполнит лёгкие. Мучительная смерть. Нильс в одиночку смог бы выбраться по трубам, выбив фильтры на входе и выходе. Багряный свет начинает казаться вязким вновь. Джин переставляет ногу вновь тоже. Снаружи практически без вариантов — оцепление: Джин не видел — как бы он увидел? — но знает, как в случаях подобных и бывает. Просто так выбираться наверх, на подконтрольный периметр — не то, что бесполезно; а неразумно. Нильс мог бы пробить прямой путь. Он теперь двигается дёрганно. И полчаса каждые впадает в несколькоминутный стазис. Но он всё ещё двигается — и до пор сих понимает, куда углубляться и как. Он может забиться в дренажный коллектор. Или в вентиляционную шахту — запечатанную по всем направлениям; не используемую уже пятнадцать лет. Самую глухую и самую отдалённую. Восстановить ресурсы, необходимые для марш-броска. Рассчитать оптимальный путь наверх через все снабжающие кишки «Артемиды». Вместо задраенных гермозатворов — на первых ярусах воссоздать себе дорогу наружу. И не сможет забрать с собой Джина. Который переставляет ногу. Системы вентилирования. Узкие. Не везде такие уж гладкие. Перепады давления. Если Нильс его понесёт — какие перегрузки организму Джина придётся испытывать? Он не обладает высокопрочной демпфирующей структурой. Зато есть перистальтика. Её же и раздавит. Джин переставляет ногу. Системы вентилирования или пролом наверх — баротравма. Скоротечная смерть. Багряный свет становится вязким. Продольные трубы едва улавливаемо шипят. У «Артемиды» есть системы в числах тех и теплоотведения. Такие же ветвистые. Нильс мог бы по ним… «Там хладагенты», — возвращается ему. «Артемида» дышит на ладан того после, что Нильс — и «Камия» с сопоставляемым напором — в ней делали. В некоторых секторах повреждения критические; магистрали, вполне вероятно, разворошены, местами выдраны с корнями или сожжены. Идёт испарение. …И такие секторы могут быть загерметизированы локально. Джин видел, пока бежал и карабкался, в часы одни из последних направленно следуя за разрушениями от «Камии» и Нильса: изменение общих ритмов освещения; судорожные мелькания сбоящих панелей. Резервное информирование — как раз для внештатных ситуаций, скорее всего. Кто-то, верифицировавший свои права доступа, мог инициировать снятие дампа, чтобы на его основе диагностировать сооружение. Оповещение об этом — или чём-то, это напоминающем — и отправлено по локальной сети. Если бы у Джина были верифицированные права доступа — и если бы он имел представление, как ими распорядиться, — то все критические повреждения бы, насколько с его позиции осуществимо, изолировал. Тот, кто обладает локальным доступом, тоже мог бы попытаться внутренне стабилизировать комплекс. …Или добить здесь всё окончательно и бесповоротно. С фреонами. И иммерсионным охлаждением. Или чем-либо ещё: «Артемида» не позавчера построена. Что здесь может использоваться — помимо малотоксичных хладагентов? Нильс не дышит так, как дышит он. Быть может, у него и нет слизистых в классическом понимании: по крайней мере, как Джин заметил в катакомбах, когда сам напяливал выторгованные фильтры; а Нильс — нет. Значит, сам сможет справляться с поступающим воздухом. У Джина так не выйдет. А если там аммиак? Или что бы то ни было ещё, что используется здесь. Аммиак испаряется и накапливается в замкнутых объёмах, как Джин вычитал до этого. Кабели тоже могут быть разорваны Нильсом. Или он уже использовал дуговой пробой? Если горит что-то из ряда хлоридфторметанов — если такое здесь есть; и если всё-таки горит, — пойдут токсичные продукты. Джин получит отравление и вот так. А если — аммиак… Из коридоров сделаются огненные жилы. А если нет — отёк лёгких. Или — всё в границах пути замёрзнет, и будет… гипотермия. Снова гипотермия. Снова — смерть, похожая на внутреннюю пытку. Нога запинается о выступ. Джин удерживается вертикально. Ждать. Горло шкрябает. Нильс впадёт в длительный стазис. Где-либо. Быть может, так, что даже перестанут рыскать. Снизит энергопотребление до своего абсолютного минимума. Прекратит постоянно фиксировать ближайшие угрозы не себе. Джин сводит губы. Губы в крови. Ранее не ощущал. Он останется дожидаться Нильса. И у него сдаст сердце. Смерть из-за обезвоживания. Или от голода — если они отсюда не выйдут. Очередная смерть. Багряный свет заливает глаза. Нильс останавливается — и по новой оседает в нише. Джин прислоняется к коробу. Нильс с ним отсюда не выйдет. Своды ниши сходятся. Багряный свет заслоняет весь взгляд. Километры бетона и композитов захлопываются над ними. — Извини за то, что из-за меня тебе приходится здесь оставаться. Реакции не следует. Глаза раскрыты — не смотрят на что-либо конкретно. Спина — так и палка. Чтобы продолжить петлять в никуда — потому что только в «нигде» их не поджидают за каждым заворотом. Пока. Джин упирается спиною в шероховатую поверхность. Рот иссушен. В трубах, наверное, хладагенты. Или масло. Можно поискать теплотрассу? Малоосмысленно. Там будет кипяток — или пар. Ошкварится. Ловушка с защёлкивающимся механизмом. Багряный свет заполняет голову. Перед глазами совсем плавает. Здесь есть другие заложники. Джин вынуждает себя распахнуть веки. Здесь должен — турнир международный; должен — оказаться кто-либо, кто сможет считать кажущуюся мусорной врезку. Нильс умеет прятать данные в шуме и взламывать служебные терминалы? Джин ни разу не спрашивал. По его неозвученным наблюдениям — Нильс в целом умеет что-либо вообще, закономерно причиняющее ущерб и с равнозначным успехом наносящее вред. У терминалов есть локальная сеть — оповещение о диагностике прошло. Следовательно… По терминалам осуществимо раздать сигнал. Что-либо… неочевидное. Не простой — как обычный сигнал бедствия. А какое-нибудь… Слово? Китайский телеграфный код не пойдёт: тот, кто получит, быстро не расшифрует; если только не имеет заведомой подготовки. На это рассчитывать нельзя. Вабуном им будет гораздо дольше вводить. Японский и китайский в случае любом насторожат «Камию» в первую же очередь; Джин отсеивает эти варианты. И поэтому — из трёх языков Содружества остаётся последний. Нильс поднимается. Всего единичным движением. — Юйя, — голос получается чужеродным. — Ты знаешь немецкий вариант азбуки Морзе? Нильс переводит на него взгляд. Обоих глаз. Выражение его не меняется. Джин может предельно условно предположить, что происходит у него в голове: «Вопрос зафиксирован. Запрос контекста». — Связь с другими заложниками. Мы можем послать зашифрованный сигнал в сеть служебных терминалов. И — под таким взглядом в упор и смолкает. Взлом терминала. Или даже целой их сети. Предположительно. Нужно будет время. Много. На ожидание откликов на сигнал — тоже. Ни единого заверения, что кто-либо придёт. …Никакой уверенности в том, что придёт союзник. Горло дерёт изнутри. Если продолжит так — и при поступлении сигнала потенциальным адресатам никого физиологически не дождётся. — Переопределение текущей приоритетной подзадачи. Мы не будем посылать сигнал, — колени загибаются вперёд, пока он пробует подняться вслед. — Нам нужно найти источник воды. Технический кран. Коллатеральный резервуар. Что угодно без отравляющих химикатов, чтобы было пригодно для человека. Нильс неотрывно вперяется в него ещё две-три секунды. «Иначе я здесь долго не вытяну». И идёт далее по коридору. Джин шагает за ним — в тишине. Дренаж. Пролом. Смерть. Смерть. Теплоотвод. В стазисе остаться здесь. Смерть. Смерть. Мышеловка. Джин кашляет. Так драно — практически тошнит. А выташнивать и нечего. Нильс спереди останавливается. Ждёт, пока его догонят. Он не уйдёт отсюда. Ни через дренаж. Ни через теплоотвод. …Из-за Джина. Своды тоннеля смыкаются над головой. Джин идёт в тишине — за тем, кто обладает двумя собственными именами по праву; и не может осознать свою принадлежность ни к одному из них. Кто ведёт его к отсрочиванию гибели от обезвоживания или голода по мышеловке, в которой сам не находится. Дренаж. Смерть. Пролом. Смерть. Теплоотвод. Смерть. Стазис. Смерть. Мышеловка. Мышеловка захлопывает капкан. И ждёт, когда придёт тот, кто её поставил. Нильс отсюда не выйдет. «Мне так жаль». Холодеет совсем. Джин ёжится — насколько позволяют сбитые локти. Багряный свет пропадает: они сворачивают куда-то к отдалённой сырости. Отсрочивание смерти от жажды. Пока. На спуске втором Нильс отходит к нише. Сменяет положение. Без градации. Правая часть лица теперь не отражает даже существующий свет — если бы он был. Джин садится рядом. В раз этот — так, что сбитый локоть его неподалёку от другого предплечья. Которое более к плечу вплотную не примыкает. Он отделяет это единозначно — слишком поздно. Нильс поднимется — и они продолжат углубляться в никуда. Пока что ещё смогут. Джин ожидает, когда Нильс выйдет из очередного кратковременного стазиса. Мышеловка дожидается этого с ним вместе тоже.