Интермедия VIII. Я очень люблю тебя, мамочка

Если бы Друэллу Блэк, урождённую Розье, спросили, счастлива ли она, она бы ответила, что счастье — это лишь непрочная паутина, в центре которой притаился паук, а с его клыков медленно стекает яд. Вот только к чему это? Никто всё равно никогда не интересовался счастьем Друэллы. Её вообще редко о чём-то спрашивали. Оказавшись в Солтрейнхолле, она и вовсе забыла о счастье. Дни и ночи тут были похожи на бесконечный кошмар, от которого она всё никак не могла проснуться. А потом её тело предало её — она забеременела. Меньше всего ей хотелось, чтобы семя мужа проросло в ней, но природа была неумолима. Днями Друэлла пропадала в долгих прогулках по лесу, надеясь, что изнемождённый организм просто-напросто отторгнет дитя. Выбираясь из проклятого поместья, она обнаруживала, что снова вспоминает, как дышать. Она проводила рукой по небольшим кустикам ковыля и ощущала приятную влагу утренней росы. Неужели её бедное тело ещё могло что-то чувствовать? Присев на ветку упавшего дерева, она разглядывала рисунки серого и жёлтого лишайника. Лес пах свежестью и чистотой. Насладившись им, она безлюдными улицами пересекала Уик и добиралась до луга на окраине деревни. Друэлла ложилась в мягкие заросли клевера и смотрела на небо. — Смотри, это облако похоже на цветок тюльпана, а вот это — на толстую лошадку. Друэлла улыбалась. И правда, толстая лошадка. Когда-то ей привезли такую в подарок из Рурских гор[1]. Где теперь эта игрушка? Осталась во Франции, как и её детство, которое так скоропостижно завершилось. — Ой, а это похоже на хвост павлина... — продолжал тоненький голосочек. «И правда», — снова согласилась Друэлла и улыбнулась. Губы почувствовали странное напряжение — мышцы и забыли, что такое улыбка. — Но кто ты? — опомнившись, спросила Друэлла. — Разве ты не узнала меня, мамочка? — Ты моё дитя? — изумлённо произнесла она и нахмурила брови. Не нужно было продолжать разговор, но её ладонь вдруг сама потянулась к животу и погладила его. — Да, мамочка, вот так, мне очень приятно. Пожалуйста, говори со мной хотя бы иногда, мне тут так темно и одиноко. Но я слышу, как бьётся твоё сердце, и радуюсь. Я очень люблю тебя, мамочка. Крупные слёзы катились из сапфировых глаз и падали на розовые шапочки клевера. Откуда же ей было знать, что любви к первенцу противостоять невозможно. — Смотри, — говорила Друэлла, гладя скорлупку фундука, — ты сейчас вот такого размера. — Такая маленькая? — удивлялся голосок. — Такая маленькая, — улыбалась она. Каждый вечер ноги Друэллы начинали заплетаться, когда падающее, словно в пасть гиены, раскалённое солнце зазывало её вернуться в Солтрейнхолл. Он требовал от неё исполнения долга каждую ночь. Лёжа на его кровати, она вздрагивала от отвращения, когда капли его пота падали на её оголённую спину. Он молил её не молчать, подарить ему хоть тихий стон, хоть одно ласковое слово. Но она молчала. Никогда. Чего бы это ей ни стоило. Никогда её мучитель не удостоится ни одного звука. — Мамочка, — услышала она однажды ночью, лёжа в постели и моля утро наступить быстрее и освободить её, — мамочка моя, потерпи немного, я помогу тебе. — Как же ты мне поможешь? — Тише, мамочка. Он услышит. Просто знай, что я люблю тебя. Ночью, спустя неделю, у неё открылось кровотечение. Тут же прибывший кладомедик ощупывал живот и расспрашивал Друэллу о её состоянии. — Это наверняка всё её прогулки, — услышала она ненавистный ей голос. — О нет, — сказал доктор, посмотрев поверх своих половинок-очков, — прогулки в её состоянии как раз очень полезны. А вот от выполнения супружеского долга нужно воздержаться весь срок. — Это же ещё шесть месяцев! — Семь, если быть точным. Друэлла не могла поверить своим ушам и своему... счастью. — Видишь, мамочка, — ласково сказало дитя, когда доктор ушёл, — я обещала тебе помочь. — Обещала? Ты будешь девочкой? — Ты не рада? — Девочки беззащитны. — Только не я, мамочка. Я буду тебя защищать. — Когда ты родишься, ты будешь беззащитной. И я. — Тогда я не буду торопиться, буду жить в тебе столько, сколько смогу. Я люблю тебя. — ...и я тебя. Андромеда Блэк родилась в начале апреля. Друэлле пришлось долго тужиться. — Хм, первый раз вижу, чтобы дитя так не хотело покидать утробу. Ещё немного, и это будет опасно для ребёнка. Давайте-ка постараемся, — сказал тот же самый кладомедик, который был вызван принимать роды. Сердце Друэллы защемило. — Опасно? Слышишь, милая, тебе пора появиться. — Я могу потерпеть, мамочка, лишь бы ты была в безопасности. — Не бойся за меня. Я тебя жду. Схватки, потуги. И вот настоявшаяся тишина поместья была разбавлена детским криком. И Друэлла узнала этот голос. Узнала бы из тысячи, из миллиона, из всех голосов. — Дайте её, дайте её мне. — Но как вы узнали, что это девочка? Доктор ведь ещё ничего не сказал, — спросила санитарка. — Я знала. Дрожащими руками Друэлла схватила ещё не омытое дитя, которое истошно вопило и, казалось, с остервенением колошматило кулачками воздух. — Тише, милая, — произнесла Друэлла и поцеловала сморщенный мокрый лобик. Чёрные глаза младенца распахнулись, будто бы услышав её. Дитя внимательно посмотрело на мать, словно обрадовавшись долгожданной встрече. Улыбка крошечного пухленького ротика была последним, что увидела Друэлла, прежде чем забыться сном. Девочку назвали Андромедой. Имя выбрал, конечно, отец, как обычно не удосужившись спросить мнения Друэллы. Но ей было всё равно. Пусть у дочери были чёрные глаза Блэков, тёмные волосы и звёздное имя — этот ребёнок принадлежал только ей. Это была её девочка, её защитница. Она беспрестанно плакала на руках Сигнуса и когда оставалась одна. Она не давалась даже кормилице, даже внезапно приехавшему Этьену. Никому, кроме своей матери. — Заткни этого ребёнка, — возмущался Сигнус. — Она не даёт мне спать. — Она успокоится, если я буду с ней. Если я буду спать в детской, с ней. На это её мучителю было нечего возразить. Друэлла часто гуляла с малышкой в сопровождении Этьена. Все магглы в деревне неизменно восхищались улыбчивой черноглазкой. — Дети, рождённые в апреле, — это благословение. Какая вы красивая пара. — Такая красивая малышка могла быть только у такой пары, — говорили им встречные прохожие. Друэлла не спорила. Почему нельзя остаться в этом моменте навсегда? Она, Андромеда и Этьен. Буквально за несколько месяцев, заглядывая в радостные глаза малышки, Друэлла снова научилась смеяться. Но жестокое время нельзя было остановить. Малышка росла. А Сигнус всё больше зверел. — Спаси меня, — умоляла Друэлла Этьена. — Ты должен меня увезти отсюда. — Но как, любимая? У меня совсем нет средств. — Они нам не нужны. Мы можем жить в лесу, на лугу, где угодно. Лишь бы подальше отсюда. — Какая ты смешная, кузина. Раньше ты мечтала о платьях. — Молю тебя. — Видишь ли, есть одна девушка в Париже... — Ты её любишь? — Нет, — Этьен жарко припал губами к её шее, — какой вздор! Я люблю тебя и хочу только тебя. Всегда только тебя. Но если мы с ней поженимся... — Поженимся?! — Друэлла бьёт его по щеке. — Да как ты смеешь! — Ну подожди, любимая. — Этьен хватает её руку и покрывает поцелуями так нежно и страстно, как умеет только он. — Я женюсь на ней и получу много денег, сразу после свадьбы я вернусь и заберу тебя. Мы будем обеспечены. Обещаю. Друэлла боится, но верит ему. Что ей ещё остаётся? Здесь, в этом доме, она каждую ночь восходит на эшафот, каждую ночь палач распинает её, а на следующую ночь всё повторяется. Она уже давно приговорена. Обречённые вынуждены доверять любой надежде. Этьен и не думает останавливаться, он покрывает её поцелуями, гладит руки, талию, бёдра. Он изнывает от июльской жары и сбрасывает свою рубашку. Друэлла смотрит на его красивое лицо, стройное тело, и вдруг что-то совсем забытое — какое-то мягкое тепло образуется у неё внизу живота. Она не может устоять и гладит его по красивым, чуть вьющимся волосам — такого же платинового цвета, что и её собственные. Этьен знает её лучше всех и понимает, что значит этот жест. Он медленно поднимает её платье и припадает губами к её лону. По его исступлённым стонам она понимает, что он давно этого ждал. Но больше она не даст ему ничего. Ничего, пока он не сдержит своё слово. — Богиня, — шепчет он, изредка отрываясь от её чресел, — любимая моя. Уже забытое удовольствие тёплой волной растекается по всему её телу. — Спаси меня, — молит его Друэлла. — Доверься мне, я спасу тебя, — говорит Этьен и, как всегда, лжёт. Больше ни одна из её дочерей не защитила её. Обе беременности проходили без осложнений. Кладомедика Сигнус поменял, и новый шарлатан давал только те рекомендации, за которые ему платили. — Семейной жизнью вам жить даже полезно, дорогуша, — говорил эскулап[2] и отвратительно усмехался. Беллатрикс родилась на полтора месяца раньше срока — так не терпела встретиться с папочкой. В матери Беллатрикс не нуждалась — со всеми делами справлялась домовиха. Друэлла, видимо, нуждалась в дочери и того меньше, потому что молоко у неё пропало спустя несколько дней. А уже спустя две недели после рождения второй дочери муж продолжил насиловать Друэллу. Третий ребёнок будет последним — хватит с неё бесполезных попыток родить наследника Сигнусу Блэку. Пусть её тело не может не беременеть, но оно хотя бы может создавать только дочерей. Три дочери — три величайших его разочарования. Однажды она явилась к нему в спальню сама, даже раньше условленного часа. Она предстала перед ним неглиже. Холодный свет звёзд освещал её кожу, придавая ей неземное мерцание. Сигнус не мог отвести от неё взгляд. Она подошла к нему и сделала то, чего никогда не позволяла себе до этого, — провела рукой по его щеке. Сигнус не дышал, боясь спугнуть чарующее наваждение. Она провела рукой по его груди и по паху. — Муж мой, — ласково сказала она, и каждое её слово было ловушкой, — сделай для меня кое-что, и я подарю тебе сегодня лучшую ночь в твоей жизни. — Что? — прохрипел Сигнус, не веря своим ушам. И тогда она заставила его дать Непреложный обет. Выменяла остатки собственной гордости на свободу. В эту ночь она сама взобралась на него и закрыла глаза. Она плавно двигала бёдрами, думая только о том дне, когда снова разрешится от бремени и больше никогда, никогда, никогда не позволит Блэку коснуться себя. Эта мысль радовала её — уголки её губ даже немного дрогнули. Сигнус простонал. Видимо, принял её улыбку за наслаждение процессом. Пускай. Оставалось потерпеть немного, совсем чуть-чуть. Она уже получила что хотела, она обвела его вокруг пальца. Она победила. Когда родилась третья дочь, Друэлла даже не захотела на неё взглянуть. Мысли о предстоящей свободе опьяняли её. Наконец-то только она и Андромеда. Она и её любимая дочь, и никаких кошмаров по ночам. Сигнусу до третьей дочери было и того меньше дела. Даже имя девочке пришлось выбрать домовым эльфам. — Нарцисса? — удивлённо произнесла Друэлла, когда услышала. — И почему же? — Она такая красивая. Как цветок. Как вы когда-то. Прошу, взгляните, — домовиха Пинки протягивала маленький свёрток. — Как я когда-то? — задумчиво протянула Друэлла. — Тогда она обречена быть несчастной. — Вы даже не посмотрите на неё? — Не хочу. Лучше унеси её. Держи её от меня подальше. Поздней ночью Друэлла заходила в спальни своих подрастающих дочерей. Она всегда целовала спавшую Андромеду, и та, будто чувствуя присутствие матери, неизменно улыбалась. Андромеда никогда не нарушала своего обещания. Смотрела на Сигнуса так, будто видела его насквозь. А он, будто бы чувствуя это, не выносил присутствия старшей дочери. Андромеда — её любимый первенец, её защитница и её оберег. К Беллатрикс Друэлла заходила нечасто. Вторая дочь была вся в отца. Её глаза были не похожи на глаза Андромеды — это были глаза Сигнуса: мёртвые, будто у дохлой рыбы, и злые. Что до Нарциссы... в её спальню Друэлла наведывалась реже всего. Кожа младшей дочери так же светилась в лунном свете, как и её собственная. Платиновые волосы вились красивыми тяжёлыми лентами, а сапфировые глаза были цвета Средиземного моря. Это дитя невыносимо напоминало ей о днях, когда сама Друэлла беспечно бродила по пляжу в Монпелье, принимала подношения в виде медуз, играла с деревянной лошадкой и могла мечтать. А ещё она кое-что знала — знала, что такая красота не дар, а проклятие, и посему её младшее дитя обречено. Что ж. Если такова цена её собственной свободы, она вполне готова её заплатить. Не нужно привязываться к младшей дочери, она лишь агнец на заклание. А палачом в этот раз будет сама Друэлла. ========== [1] Рурские горы (Erzgebirge / Рудные горы) — горный регион на границе Германии и Чехии, исторически знаменитый на всю Европу своими потомственными мастерами по дереву. Именно оттуда происходят традиционные рождественские деревянные игрушки, щелкунчики и искусно вырезанные лошадки-качалки, ценившиеся в знатных домах. [2] Эскулап — ироничное обозначение врача. Происходит от имени древнеримского бога врачевания Эскулапа (в греческой мифологии — Асклепий). В литературе так часто называют плохих докторов или шарлатанов.