Первая кровь

--- По дороге к заброшенному фонтану разговоры не прекращались ни на секунду. Бабл, как обычно, тараторила без умолку, перескакивая с темы на тему, а Клер лишь иногда вставляла едкие замечания, стараясь не показывать, как ей на самом деле тревожно. — Слушай, а если там правда кто-то есть? — спросила Клер, когда они свернули в тёмную аллею, ведущую к пустырю. — Да брось, — отмахнулась Бабл, хотя в её голосе уже не было прежней уверенности. — Это всё байки для первоклассников. Наверняка какой-нибудь бомж или пьяный местный, вот и всё. Или вообще — кусты ветками скрипят. — А про трупы? — Клер подняла бровь, хотя в темноте этого всё равно не было видно. — Трупы — это слишком громко. Кто-то дохлую кошку увидел и разнёс слух. Ты же знаешь наш район — одна бабка на лавочке скажет, и через день уже в газетах пишут про маньяка с бензопилой. — У нас даже газет нет. — Ну, в интернете. Короче, не трусь. Они прошли мимо последнего уличного фонаря, и темнота стала почти осязаемой. Лунный свет едва пробивался сквозь рваные облака, отбрасывая на землю причудливые, постоянно меняющиеся тени. Запахло сыростью, прелыми листьями и чем-то ещё — кисловатым, неприятным, словно где-то неподалёку разлагалось что-то живое. — Фу, — поморщилась Клер. — Чем это воняет? — Не знаю... может, канализация прорвалась, — неуверенно предположила Бабл, но её голос дрогнул. Она включила фонарик на телефоне и направила луч вперёд. Фонтан показался из мрака неожиданно — массивная, полуразрушенная конструкция из серого бетона, когда-то изображавшая, вероятно, трёх дельфинов, а теперь — бесформенные обломки. Вода давно высохла, и в чаше фонтана наросла плесень, поблёскивающая в свете фонарика. Вокруг валялись битые бутылки, ржавые банки и окурки. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то глубоко в лесу ухает филин. — Вот это местечко, — прошептала Клер, доставая из кармана мыльницу. — Прямо курорт всея Руси. — Давай сфоткаем, и пойдём отсюда, — нервно хихикнула Бабл, оглядываясь по сторонам. Её фонарик нервно прыгал от одного тёмного куста к другому. Клер поднесла камеру к глазу и сделала несколько кадров: общий вид фонтана, чашу, странные чёрные разводы на бетоне, похожие на засохшую кровь. Щелчок затвора казался оглушительным в этой мёртвой тишине. — Готово, — сказала она, опуская камеру. — Теперь можем валить. И тут они обе услышали это. Шорох. Не ветка — нет, что-то тяжёлое, скребущееся, словно кто-то большой волочил тело по земле. Шорох раздался слева, откуда-то из густого кустарника, что рос на границе пустыря и леса. — Что это? — одними губами спросила Бабл. — Мышь пробежала, — так же тихо ответила Клер, хотя сама понимала, что мыши так не шуршат. Это было что-то крупное — размером с человека. Они замерли. Сердце Клер колотилось где-то в горле. Бабл выключила фонарик — в полной темноте их было сложнее заметить. Несколько секунд ничего не происходило. Потом шорох повторился, теперь уже ближе, справа, словно существо обходило их вокруг. — Наверное, ёжик, — уже совсем неуверенно прошептала Бабл. — Ёжики так не шуршат, у них шаги лёгкие, — машинально поправила Клер, хотя в голове пульсировала единственная мысль: бежать. — Откуда ты знаешь, как шуршат ёжики?! — Тише ты! Они снова замолчали. Тишина стала вязкой, как патока. Клер показалось, что между деревьев мелькнула какая-то тень — слишком высокая, слишком тонкая, с непропорционально длинными руками. — Бабл, — прошептала она, — мне кажется, или там кто-то стоит? — Мне тоже кажется. И мне это очень не нравится. — Давай сваливать, пока не поздно? — Давай. Они развернулись и быстро зашагали обратно, стараясь не переходить на бег — потому что бежать в темноте по незнакомой дороге было ещё страшнее. Но через пару десятков метров Клер вдруг остановилась. — Что ты делаешь? — обернулась Бабл. — Погоди, я кажется, уронила фотографию… Нет, всё в порядке. Ладно, идём. Она сделала шаг, потом второй, и вдруг что-то огромное, холодное и острое, словно крюки, вцепилось ей в плечо и рвануло в сторону леса. Клер не успела даже вскрикнуть — её просто оторвали от земли и швырнули в заросли. Камера вылетела из рук, но ремешок на запястье удержал её, и она повисла на руке, раскачиваясь. Бабл обернулась на звук — треск веток, глухой удар тела о землю — и никого не увидела. — Клер? — позвала она, сначала тихо, потом громче. — Клер! Это не смешно, выходи! Никакого ответа. Только тихий, удаляющийся хруст валежника, словно что-то огромное утаскивало свою добычу вглубь леса. — Клер! — уже в голос закричала Бабл, и её голос разнёсся по пустырю, но ответом было лишь эхо. Она заметалась по поляне, включая и выключая фонарик, проверяя каждый куст. Она несколько раз прошла по кругу, то и дело спотыкаясь о корни и камни, и всё громче звала подругу. Её охватила паника — животный, леденящий кровь ужас, который не оставлял места для разума. — Пожалуйста, только не это… — бормотала она, дрожащими пальцами набирая номер Клер. Телефон подруги ответил знакомой мелодией где-то под ногами — прямо возле того места, где та стояла минуту назад. Бабл наклонилась и увидела мобильник, лежащий в пыли. Дисплей треснул, но всё ещё светился. И тут из леса донёсся звук — не крик, а что-то среднее между стоном и воплем, полный боли и нечеловеческого ужаса. Бабл подскочила на месте. Больше она не раздумывала. Схватив телефон подруги и свой, она бросилась прочь, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая, но снова вставая и бежала до тех пор, пока не выскочила на освещённую улицу. Только там, у подъезда, она позволила себе остановиться и разрыдаться. — Я утром… я утром найду её, — прошептала она себе, поднимаясь в квартиру. — Я сейчас не могу… я боюсь. Прости, Клер. Я просто боюсь. --- А в это самое время в чаще леса Клер отчаянно боролась за жизнь. Её волокли по земле, и каждая кочка, каждый корень врезались в спину и бока. Она попыталась закричать, но в рот набилась земля, и крик вышел сдавленным, почти беззвучным. Руки были заняты: одной она пыталась уцепиться за ремешок мыльницы, другой — вырваться из захвата, но лапа, державшая её, была словно из стали. Наконец её бросили на влажную, покрытую гнилыми листьями землю. Клер перекатилась на спину, судорожно хватая ртом воздух, и подняла камеру. Вспышка сработала автоматически, и на долю секунды она осветила то, что стояло над ней. Сначала Клер не поняла, что видит. Это было лицо — если это можно было назвать лицом. Бледное, почти фарфоровое, но все в глубоких морщинах и наростах. Глаза — огромные, чёрные, без зрачков и белков — смотрели прямо на неё с нечеловеческим любопытством. А рот… рот был растянут в уродливой ухмылке, но когда он открылся, Клер увидела несколько рядов зубов — острых, как бритвы, расположенных один за другим, как у акулы. Вспышка погасла, и снова наступила тьма. Клер нажала на спуск снова — ещё один снимок. Она хотела кричать, звать на помощь, но голос пропал от ужаса. Её тело словно парализовало. Существо наклонилось ближе, и она смогла рассмотреть остальное: руки — слишком длинные, с неестественным количеством суставов, каждая заканчивалась тремя когтями толщиной с палец. Туловище было искривлено, словно позвоночник сломан и сросся неправильно, грудь впалая, ноги вывернуты назад, как у кузнечика. — Что ты… — прошептала Клер, и это были её последние слова. Монстр взревел — звук был похож на смесь визга металла и рыка медведя, но многократно усиленный. Он резко выбросил вперёд одну из своих рук, и Клер почувствовала, как что-то острое и холодное входит в её живот. Боль была такой, какой она никогда не испытывала. Не удар, не порез — это было глубинное, разрывающее ощущение, словно её тело раскрывали изнутри. Она закричала — наконец крик вырвался из груди, полный агонии и отчаяния. Крик разнёсся по лесу, разбудив птиц и мелких зверьков. — ПОМОГИТЕ! — заорала она, но вокруг никого не было. Кровь хлынула из раны — тёплая, обильная, она залила свитер и потекла по земле, впитываясь в мох и листья. Монстр, наклонив голову, с интересом наблюдал за тем, как она корчится. А потом он опустил своё уродливое лицо к её животу и начал есть. Клер чувствовала, как его зубы разрывают её плоть, как она перестаёт быть единым целым — сначала мышцы, потом рёбра, ломающиеся с мерзким хрустом, потом внутренности. Она уже не кричала — у неё не осталось на это сил. Она смотрела вверх, на клочок неба, видимый сквозь кроны, и в каком-то оцепенении нажимала на спуск камеры снова и снова — механически, неосознанно. Последние вспышки выхватывали из темноты окровавленную морду монстра, его чёрные глаза, его зубы, пережёвывающие её собственную печень. Потом камера щёлкнула в последний раз и замерла — кончилась плёнка. Или разрядилась батарея. Клер не знала. Она чувствовала только, как мир медленно гаснет, как холод поднимается от ног к голове, и где-то далеко, очень далеко, она слышит собственный хрип — неровный, прерывистый, последний. Лес залило кровью. Земля вокруг пропиталась ею, став вязкой и скользкой. Алое разлилось по мху, по корням деревьев, по опавшим листьям — всё вокруг окрасилось в цвет жизни, которая уходила с каждой секундой. Монстр, насытившись, поднял голову. Белая фарфоровая морда теперь была измазана красным. Он издал тихий, почти нежный звук, похожий на мурлыканье, и медленно, на своих вывернутых ногах, заковылял обратно вглубь леса, оставляя за собой кровавые следы. И только старая мыльница осталась лежать в траве, перепачканная кровью, с застывшим на последнем кадре изображением того, что не должно существовать. Никто не нашёл её той ночью. Да и никто не искал. Утром Бабл вернулась на пустырь с полицией. Но они не нашли ничего — ни тела, ни крови, ни камеры. Только старый, давно высохший фонтан, битые бутылки и странное чувство, что за ними кто-то наблюдает из глубины леса. Клер объявили пропавшей без вести. Но Бабл знала правду. Она никогда не рассказывала её вслух, но каждую ночь, лёжа в постели, она слышала тот самый крик, который разорвал тишину, и понимала: подруга звала на помощь, а она убежала. И теперь это преследовало её. Возможно, до конца жизни.