7.

Я пью не так часто, как можно подумать. Иногда случается, конечно, но я точно не алкоголик. И мать моя алкоголичкой не была — всего лишь наркоманкой, да и только. Несмотря на мой сомнительный образ жизни, я редко притрагиваюсь к бутылке. Предпочитаю топить свое горе в сексе с незнакомками и в ресторанах, делая вид, что я подавился и вот-вот умру, чтобы очередной загадочный незнакомец вытащил меня из пучины собственных страданий хотя бы на пару минут. Даже если ради этого мне придется стать лжецом. От алкоголя всегда развязывается язык, за это я его ненавижу. Сегодня я вообще не планировал доставать бутылку — древнее вино, которое стоит с неизвестно какого года и ждет своего часа. Наверное, принадлежащее еще моей матери. Сегодня воскресенье. Завтра на работу. Я не стал пить много, как и Пейдж — мы отделались двумя красивыми, фарфоровыми стаканами. Но мне хватило, чтобы в горле скопился ком, а на глаза начали накатывать предательски горячие слезы. — Ты в порядке?… — спросила у меня Пейдж, глядя на то, как я закрываю глаза ладонью, словно щурюсь от света, которого в приятной полутьме кухни и не было, — Перепил? — Нет, нет… — отозвался я, но получилось по жалкому хрипло. Собственный голос отдавался эхом в черепной коробке как нечто далекое и неестественное, не принадлежащее мне. Я бы никогда не подумал, что могу сдерживать всхлипы в присутствии другого человека, даже если этим другим человеком была Пейдж, из-за двух порций вина. — Это все так сложно, — сказал я, потирая переносицу и отчаянно пытаясь убежать от зрительного контакта, игнорируя тот факт, что Пейдж смотрела прямо на меня с плохо скрываемым беспокойством, — мне очень жаль, но я тебе соврал. Соврал, ладно? Господи. Мне нужно было это сказать. — Соврал? — непонимающе переспросила Пейдж, не выглядя разозленной — она, скорее, была в замешательстве, — В чем соврал? Я потер горло, будто пытался протолкнуть ком из несказанных слов, которые уже начинали гнить внутри меня, вниз, чтобы освободить простор для речи, но получалось у меня плохо. И, честно признаться, как-то жалко. Я снова почувствовал себя тем самым мальчишкой, который хотел, чтобы мама им гордилась — но чтобы спастись, ему пришлось зависнуть на самом краю и окончательно утерять остатки своей чистоты в бесконечном водовороте из ненависти и любви. Бермудский треугольник, из которого невозможно выбраться. Из которого еще никто не выбирался. Сейчас мне хочется бросить всю эту идею с откровениями и кинуться в объятия Пейдж, рыдая, пока она будет укачивать меня и гладить по голове, со словами, что все в порядке. Что теперь все всегда будет хорошо, и мне больше не нужно притворяться, что я на грани смерти, чтобы меня любили, а можно просто жить и запоминать прикосновения ее длинных и прохладных пальцев, как у всех детских врачей, к моим вискам, которые раскалываются от мигрени. Для того, чтобы она обняла меня, мне нужно плеснуть еще вина, отпить и притвориться, что я подавился. Тогда она снова меня спасет, и я буду в безопасности — теперь уже насовсем, а не на отчаянные десять минут притворной истерики в ресторане, которая всегда медленно перетекает в ужасающе настоящий, искренний плач. Но я еще недостаточно пьян для такого, а с утра я был слишком самоуверен, чтобы выкинуть очередное преступление театра одного актера. Признание о том, что я солгал Пейдж, отозвалось в груди чем-то приятным — просто признаться, сказать об этом вслух, ощущалось так, словно я сбросил с плеч целую гору тяжести и многолетней боли. Но Пейдж все еще ждала от меня объяснений. — Виктор, — она пыталась звучать успокаивающе, но сама не знала, в чем меня успокаивает, — может, выпьешь воды? Давай ты придешь в себя, а потом все расскажешь. — Нет, — сказал я, слишком резко и неожиданно даже для себя самого, — я должен сказать сейчас. Слова вылетали из моего рта быстрее, чем я мог их обдумать, и мне казалось, будто я — тряпичная игрушка в кукольном театре, которой отрубают голову на гильотине, но актер этой куколки смеется вместо того, чтобы молить о пощаде, даже если знает, что его пальцы отсекут вместе с тряпочной головой. — Я не задыхался. Тогда, в том пабе, — отрезал я, глотая ртом воздух, — я это специально делаю. Чтобы… чтобы меня пожалели. Когда я был ребенком, и моя мать, наркоманка и аферистка, которая, на деле, никогда и не была моей матерью, никогда не обнимала меня и не называла меня «молодцом», она пожалела меня только тогда, когда я чуть не задохнулся каким-то дешевым фастфудом. И все жалели. Все обнимали меня и гладили по спине, говорили, что все прошло и я в безопасности. И мне так понравилось это чувство, — я подавил отчаянный всхлип, — я должен был лишь перестать барахтаться в воде и пойти ко дну, чтобы спасатель наконец-то обратил на меня внимание. Такая простая истина, да? Я живу так уже много лет, разыгрывая эти дешевые, неубедительные выступления в ресторанах и рыдая в объятиях у незнакомцев, которые заставили меня почувствовать себя важным и спасенным на один вечер. Хотя бы на один. Я убеждал себя, что мне просто нужны деньги, чтобы содержать свою мать, которая оказалась совершенно чужой мне женщиной и забыла даже мое имя, умирая от деменции, в дорогом госпитале. Я бросил ради нее медицинский и пошел работать в этот треклятый парк-музей. Я похоронил все свои мечты, но я нашел внимание, за которым я гнался. Моя исповедь звучала оглушительно даже в моих собственных ушах. Я говорил быстрее, чем думал, стоит ли Пейдж знать об этом. Точнее, я не думал вообще. Это даже не было высшей степенью проявления близости — это было наиглубочайшим отчаянием, в которому только мог утонуть. Настолько, что я рассказал кому-то о том, что меланхолично гнило внутри меня уже долгие и долгие годы. — Я бы сказал тебе раньше, — я звучал жалко, — но я боялся, что ты уйдешь. Я не хочу, чтобы ты уходила. — Я бы не ушла, — сказала Пейдж. Ее голос прозвучал хрипло, но не жалко, как у меня. Она выглядела удивленной или, скорее, ошарашенной. Я отвел взгляд, не зная, что говорить теперь — и есть ли вообще смысл что-то говорить? — но Пейдж подалась вперед, наклоняясь через весь стол, и коснулась моей щеки, заставляя меня поднять взгляд. Я опешил, не ожидая прикосновения, и мои глаза блестели, когда я встретился с ее ласковым взглядом — не то от слез, не то от алкоголя. Пейдж ласково коснулась моих губ своими. Невесомо, совсем едва ощутимо — наши зубы даже не встретились, и я не почувствовал вкуса ее языка, но это было интимнее, чем весь мой секс с ночными бабочками или женщинами из группы поддержки анонимных сексоголиков. — Тебе не нужно умирать, чтобы быть любимым, — мурлыкающе сказала она, прикрывая глаза, и ее длинные ресницы красиво упали на зеленую радужку. Внутри меня все перевернулось и окончательно оборвалось. Я подался вперед, целуя ее в ответ. Доктор Пейдж Маршалл смогла излечить сердце одного очень отчаянного и очень побитого жизнью мужчины.