6.

Ночью запах смога был приятнее, чем вид утреннего тумана. На возвышенностях звезды напоминали маленькие небесные метки. Раньше мама всегда говорила, что звезды светят для ангелов, которые, возвращаясь с земли, забыли дорогу назад. Эдакие маяки, спрятанные от людского глаза днем, но видные каждому высшему сознанию в любое время суток. Пейдж, лежащая рядом, тоже напоминала высшее сознание. Трава была влажной и щекотной, и в ней наверняка было много блох и клещей, но мы сейчас ничего не чувствовали. Мы лежали, напоминая инь-ян, и разглядывали созвездия. Созвездий я знал мало, но Пейдж явно знала больше. Она рассказывала старые кельтские сказки о том, что каждая звезда — это умерший человек, который продолжает светить своим близким даже после смерти. Я смотрел на Сириус и гадал, видит ли меня мама с высокого неба, или она теперь освещает путь только благочестивым ангелам. Я чувствовал себя грязным под отблеском лунных лучей, словно эта тьма, прерываемая лишь тихим щебетанием птиц, готовящихся к рассвету, и негромким шепотом Пейдж, рассказывающей мне о небе, на самом деле никогда не должна была принадлежать мне. На моем месте должен был лежать кто-то другой. Может, тот белобрысый мальчишка, который впервые подавился дешевой едой в ресторане и не мог откашляться, боясь, что умрет в свои несчастные шесть лет. Может, тот парень, который верил в то, что он — сын Иисуса, а не краденный у чужих людей младенец. Иногда мне бывает себя жаль. Но не сейчас. Сейчас я на себя только злюсь. Считаю звезды, как в детстве считал овец перед сном — одна, вторая, третья, четвертая, и так до сотен, но все равно не засыпаю, потому что аромат сладких духов Пейдж рябит поблизости, заполняя все легкие и все мысли. Сердце бьется чуть быстрее, чем стоило бы ожидать от обычного просмотра звезд. Созвездие Большого пса, созвездие Большой медведицы, созвездие Льва. Я вижу Регул и пытаясь сфокусировать на нем взгляд, но не получается — в глазах рябит и плывет. Воздух отдает чужим сигаретным дымом — сигаретным дымом производственных заводов и бездушных промышленных компаний, жгущих деревья одни за другим в свою пользу — и цветочными нотками. В цветах возле нас наверняка сейчас спят пчелы, хотя бы пара. Я ловлю себя на мысли о том, что не хочу их будить. Как, наверное, приятно жить на природе. В изоляции в глубоких, девственных лесах, нетронутых даже человеческим взглядом. Как, наверное, приятно быть девственником и никогда не тонуть в этой пучине из боли, отчаяния и похоти. Но если все мои жизненные мучения нужны были для того, чтобы я сейчас смотрел в бескрайнее небо и слушал спокойный, бархатно-обволакивающий голос Пейдж, то это, наверняка, того стоило. Скорее всего так оно и есть. Тот белобрысый мальчишка давно умер, и сейчас, наверняка, тоже светится сверхновой. Хотя звездный свет — лишь отблеск агонии небесных тел, который долетает до нас спустя долгие годы после смерти звезд. Но из звездой пыли рождаются новые материи. Лучше, красивее, ярче. Но зачем нужно это «лучше, красивее, ярче», если чья-то любимая звезда наверняка сгорела? Толку-то, что она оставила после себя звездную пыль для чего-то большего, чем некогда была она сама, если ее точной копии уже никогда не родится. А даже если родится, то что-то все же будет отличаться. Сигареты, которые она курит, или форма солнцезащитных очков — что-то обязательно будет другим, и тебе это что-то отчаянно захочется исправить. Но исправить ты не сможешь — это ведь звезда. Она далекая, недосягаемая, и существует только для того, чтобы ей любовались. Только для того, чтобы освещать дорогу ангелам и разговаривать с высшим сознанием, явно не с человеческими умами. Каждый человек похотлив и замаран, мы все слишком грязны для звездной, небесной невинности, поэтому ни один астроном не дотянется до небесного тела по-настоящему, а не метафорично. Но у Пейдж бы, наверняка, получилось. Она не пустышка. Многие говорят, что она просто красивая и приторно-добрая болтушка. Доченька богатых родителей, которые оплатили ей обучение в медицинском. Никто не знает, что Пейдж поступила на грант. А я знаю, но чувствую себя так, словно я не заслуживаю этого знания. Рядом с ней должен лежать кто-то другой. Кто-то чище меня, кто-то, кто определяет названия созвездий также хорошо, как и сама Пейдж. Я вижу простые белые точки и ищу смысл в метафоре их существования, а Пейдж видит красоту в том, что они светят, и этого ей достаточно. Поэтому мы такие разные. Но почему-то мы до сих пор лежим вместе. Пейдж не уходит первая, я тоже не встаю. Мне хочется пролежать так до самой смерти и остаться похороненным конкретно в этом месте. Или кремированным, но только в том случае, чтобы прах можно было развеять прямо в небо, высоко-высоко к звездам. Тогда я бы смог верить, что из моей «звездной пыли» тоже может родиться что-то прекрасное, что-то красивое, что-то совершеннее, чем я при жизни. Но я лишь набор ДНК, лейкоцитов и похоти. Внутри меня нет ничего, чего не было бы в любом другом среднестатистическом, депрессивно-меланхоличном парне. Может быть, Пейдж выбрала меня, потому что ей не хватает простоты среди всей этой вычурности. Или настоящей злости, не прикрытой сахарными улыбками и ласковым тоном. Хотя я больше не злюсь. Пейдж, по сути-то, и не выбирала меня. Она просто лежит со мной на траве и рассказывает о созвездиях. Я понял, что она любит звезды. И, возможно, немного Луну. Глаз замылился. Второй тоже. Уже не различаю Сириус и Регул и не вижу радужного мерцания звезд. Вижу лишь отголоски своего отчаяния в небе и тени отчаяния тысяч других людей, которые уже давно мертвы, но их горе долетает до нас только сейчас, спустя долгие-долгие годы. Это лучше, чем навсегда остаться незамеченным, убеждаю я себя. Лучше согреть в одиночестве, но сиять спустя много лет, чем не гореть вообще. Хотя каждый из нас горит, как-то по своему. Трава пахнет дождем, а озон становится невыразительным. Я прикрываю глаза, потому что от света сетчатка начинает болеть. Бархатный тон Пейдж, сейчас напоминающий звездный пепел или человеческих прах, продолжает обволакивать мою черепную коробку, делая такие осторожные и красивые удары по кости, словно она — нейрохирург, решивший провести мне лоботомию. Я не дергаюсь и не жалуюсь. Позволяю себя обволакивать. Не засыпаю — не могу уснуть, пока Пейдж что-то рассказывает. Кажется, у нее никогда не закончатся факты про космос. Теперь я умею различать восходящую и убывающую Луну, знаю все тонкости лунных и солнечных затмений и, кажется, я даже запомнил парочку созвездий. Саморазвитие — это хорошо. Духовный рост. Нельзя всю жизнь жить одной медициной, а я жил. Мне нравилась медицина, вообще-то. Хорошо, что Пейдж — доктор. Рядом с ней я чувствую себя полноценно. Словно ко мне наконец-то вернулась неотъемлемая часть моей жизни, которая бежала от меня всю жизнь. Догнал, все таки. Наверное, это того стоит. Да, это того стоит. Доктор Манчини.