11. Маркиз

Меня разбудил окрик тюремщика. — Встать! На выход! Он навис надо мной. Молодой еще парень с белесыми ресницами. По призыву что ли? Сюда отправляют призывников? — Встать! — гаркнул он. Медленно поднимаюсь. В руке он держит резиновую дубинку. — Шевелись, сволочь! Меня вытолкнули в коридор. Там стоят человек десять ментов и двое моих товарищей по камере. Последние — лицом к стене. Меня ставят рядом с ними. Первый удар пришелся по спине. Я взвыл от боли и попытался увер­нуться от второго. Дубинка обрушилась на плечо. Цела ли ключица? Падаю на пол, краем глаза заметив, что моим товарищам не легче. Пожа­луй, тяжелее. Я более резистентен к боли, потому что умею иначе к ней относиться. Я где-то читал, что японских ниндзя учили выносить пытки, для этого нужно научиться ждать боли и готовить себя к ней, как к нас­лаждению. Но это не так-то просто. Хуже всего злость. Чем больше злос­ти, тем больнее. Надо принять боль. Я сжал зубы, я свернул свой мозг, как деревенский силач сворачи­вает кочергу, я почти победил, почти настроился, почти перестал чувс­твовать. И тогда они прекратили. Нас мешками втащили в камеру и бросили на кровати. Мы играем в пытки. Они это серьезно. Серьезнее некуда! Я с трудом приподнялся на локте, достал носовой платок и стираю с губ кровь. — Я требую врача и адвоката! — крикнул я в пространство и закаш­лялся. На платке прибавилось крови. — Зря ты так, — с трудом выговорил Глеб. — Все равно ничего не добьешься. — Я добьюсь! И вам советую. Врач должен освидетельствовать побои. Если мы докажем применение пыток, все наши показания можно будет выб­росить в мусорное ведро. Наплели уже про себя лишнего? Он махнул рукой. — Раньше сядешь — раньше выйдешь! Принесли завтрак, точнее кипяток и хлеб. — Амелин! С трудом слез с кровати и подошел к окошку. Каждое движение — боль. — Я объявляю сухую голодовку до того момента, когда встречусь с врачом и адвокатом. Парень в окошке еще стоит с минуту, потом удаляется. — Зря ты так, — повторил Глеб, а Вася закивал из солидарности. — От них откупиться можно. А то могут и каждую ночь бить. — Это не инициатива тюремщиков. — Бьют-то они. У тебя куртка кожаная хорошая... Я ничего такого, но ведь из-за тебя же били. Ты, может, железный, а нас пожалей. — Обойдутся! — сказал я и отвернулся к стене. — Слышь, ты пришил-то кого? — Что? — Ну, убил кого? — Никого. — Как? А убийство с особой жестокостью? — Так я же не говорил, что убил. Я говорил, что у меня такая статья. Но убить могу (это, если вы о куртке). От обеда я отказался без всякого сожаления. Даже с голодухи не хотелось есть такую бурду. Потом отказался от передачи. Уже совершенно с другим чувством. Я думал и Кабоше и Джин. От них, конечно, от кого же еще. Я представил себе Джин, укладывающую сахар и банки с вареньем. Как-то нечестно отвергать их заботу. Потребовал бумагу и ручку. Дали карандаш и тонкий желтый листок. Написал заявление о голодовке. Ни врачом, ни адвокатом даже не пахло. На следующий день я еще ходил на прогулку. На третий — у меня подкосились ноги, и я сел в прогулочной камере, прислонившись спиной к стене. Никто не обратил внимания. Так и сидел до конца. Пока вошедший тюремщик не поставил меня рывком на ноги. Меня довели до камеры и втолкнули внутрь. Я смог не упасть и тя­жело опустился на кровать. — Зря ты так, — сказал Вася. — Поешь! А то совсем доходяга стал, молодой парень! — Нет. — Они подождут, пока у тебя синяки пройдут, потом пустят врача, — поддержал Глеб. — Их врача, между прочим. Он и заметит что — все равно не запишет. Только доживешь ли? — Я крепкий. Вася покачал головой. — Слышь? — снова окликнул он. — Ты прости нас, мы куртку твою от­дали. Очень уж она начальнику смены приглянулась. Я приподнялся на локте и гляжу на него. И в моем взгляде, верно, еще осталось много стали — так что он опустил глаза. Хрен с тобой, ис­полнитель! Я перевел взгляд на Глеба. Он тоже не выдержал, отвернулся. — Думаете, теперь не убью, слаб стал? — я поднялся с кровати и шагнул к нему. Сам удивился, что не шатаюсь. Эх! Не ко времени эта свара. Глеб не пошевелился, так и сидит, опустив голову. — Прости, нас. Не говори, что крысы. Иначе от нас бы не отстали — забили до смерти. Прости, Господин. Я усмехнулся. — Я не могу быть вашим Господином. — Почему? — Потому что я не могу вас защитить. Только что от себя... Ладно, хрен с ней, с курткой. Я повернулся к нему спиной, инстинктивно ожидая удара. Но удара не последовало. — Спасибо, — тихо сказал он.