10. Кабош

Илья Полевич — старый знакомец и регулярно пользуется услуга­ми клиники. Телевизионщик. Хотя я бы предпочел газетчика. Зато нерав­нодушен к выборам. Я нанес ему на лицо метки. Именно здесь, в этих точках следует сделать инъекции ботокса, чтобы морщины максимально разгладились. — Полгода продержится? — спрашивает Илья. — Полгода и продержится. Больше тридцатника никто не даст. — Лады, — кивает он. — Слушай, ты знаешь такого депутата Пеотровского? — Сволочь-то эту? Знаю. — И как? — интересуюсь я. — Да никак. Постоянный представитель партии власти. Каждый раз разной, но всегда власти. Много их таких! Пока на плаву. Серега, а те­бе-то зачем? С каких это пор ты политикой заинтересовался? — Случайно. У меня интересный материал есть про этого Пеотровско­го. Полевич напрягся, как собака, почуявшая зайца. — Какого рода материал? — Дневник его дочери. — Педофилия? — Увы! Не так круто... Она была из нашей тусовки. Илья в курсе моих нетрадиционных сексуальных предпочтений, но как человек творческий и умный относился к ним с завидным спокойствием (у всех свои тараканы!) и даже причастным интересом (хоть бы раз на вечеринку позвал!). — Ага! Для обывателя сойдет. Подать надо правильным образом. По­чему "была"? — Умерла от инфаркта. И господин Пеотровский обвиняет ее мужа в убийстве. — Еще интереснее. Успешно обвиняет? — Человек в тюрьме. — Друг твой? — Да. — Знаешь... Мы ведь его партию поддерживаем... — А из газетчиков кто-нибудь? Неужели не клюнут? — Должны. Есть у меня на примете... Материал, как я понимаю, бесплатный? — Благотворительность! Он рассмеялся. — Нет, я интересуюсь, оплатит ли кто-нибудь публикацию. — Разве во время предвыборной кампании это не поднимет тиражи? — Может быть. Ладно, посодействую. Но ничего не обещаю. — Сколько это может стоить? — интересуюсь я. — Не бери в голову! Здесь и спонсора найти не проблема! "Идиот!" — сказал я себе, когда он ушел. Ну, зачем раньше времени помянул Маркиза и дал понять, что заинтересован в публикации? Надо бы­ло сыграть продавца, а не покупателя. Вздохнул. Выглянул в окно. Там ждало черное "Ауди" Джин. Спустился вниз. Джин вышла из машины и открыла дверь. — Садитесь, Господин. Я кивнул. Вообще-то я люблю водить машину, но последние несколько дней дер­гаюсь и нервничаю. Пару раз чуть не влетел в аварию. А тут Джин, нако­нец, получила из ремонта свою любимую тачку и вызвалась поработать моим личным шофером. Честно говоря, я рад. Вести машину — тоже работа, когда голова забита ментами и адвокатами, лучше спокойно откинуться на сиденье и позволить себя везти. Я согласился. Джин просто счаст­лива (ну теперь не разобьется "драгоценный Господин"). Она вопросительно смотрит на меня. — На дачу, — говорю я. — Готова? — Да, Господин. Джин — хозяйка мелкой риэлтерской фирмы. Дела идут не ахти как, но на хлеб с маслом и икоркой хватает. А где-то у истоков тру­довой биографии лежит мертвым грузом незаконченное медицинское обра­зование. Впрочем, не совсем мертвым. А иголки? Руководящие должности далеко не так характерны для мазохистов, как принято думать. Типичный стереотип: приходит с работы большой начальник (начальница), становиться на колени перед каким-нибудь мел­ким клерком и делает земной поклон, вытянув вперед руки: "Здравствуй­те, Господин!" Реально роль в жизни и в Теме не так уж сильно различаются. Тот, кто руководит на работе, и в Теме в большинстве случаев Топ. Мазохисты более склонны к интеллектуальной деятельности, или принятию ответс­твенных решений, при этом оставаясь на вторых ролях. Например, рабо­тать аналитиком в банке, как Жюстина. Самая мазохистская должность. Впрочем, Джин — свитч. Приятно иметь рабыней бывшую госпожу. Те­шит самолюбие. Мы подъехали к дому. Я вышел из машины, Джин поставила ее в гараж. Холодно. Снег лежит на верхушках сосен. Я поднялся по лестнице, Джин за мной, на шаг сзади. Плюхнулся в кресло перед камином. Она разожгла огонь и помогла мне снять сапоги. Преклонила колени и подала мне ошейник. Я защелкнул его у нее на шее. Я позволяю Джин снимать ошейник, когда она считает нужным, и ключ всегда у нее. По заморским представлениям, прописанным на многочислен­ных сайтах, это не совсем правильно, но я не собираюсь портить своей сабе бизнес. Это украшение смотрится слишком странно на шее главы фир­мы. Вряд ли кто-нибудь из клиентов подумает о БДСМ, все-таки это дви­жение малоизвестно, зато легко могут заподозрить в любви к "хэви ме­талл" или гонке на мотоциклах. А оно надо? По мнению большинства обы­вателей сие достойно только тинэйджеров и доверия к фирме не прибавля­ет. — Ужинать будем? — поинтересовался я. — Да, Господин. Джин ушла готовить. Я бы с удовольствием закурил, но на этот раз сдержался. Она появилась с подносом в руках в маленьком черном платье, столь любимом француженками, с блестящим ошейником на шее. С темными вьющи­мися волосами, разбросанными по плечам и алыми губами, как у племенной рабыни из Ара в романе Джона Нормана. Подает тушеное мясо, пахнущее имбирем и гвоздикой. — Господин будет чай или глинтвейн? — Чай. И ты тоже. Она напряглась, потом улыбнулась. Она знает, что означает "чай". Принесла себе порцию. Вопросительно смотрит на меня. — Садись за стол, — великодушно говорю я. Место раба у ног господина, но в случае ужина это неудобно. После чая она села у ног. Стемнело. В камине догорает огонь. — Джин, надо собрать передачу для Маркиза. Теперь можно. При трехдневном задержании передачи не положены, но Андрею прод­лили срок до десяти дней. Мы идем на кухню. Укладываем в ящик сыр, колбасу, мясные и рыбные консервы, баночку красной икры, соль, сахар, конфеты и варенье. Я по­дозреваю, что часть продуктов завернут по неведомым нам причинам, но все равно не известно, что можно, а что нельзя. — Ну, все, — говорю я. — Теперь в душ. Пока она мылась, я спустился в подвал, проверил девайсы, выложил лекарства на видное место. Возвращаюсь: она уже ждет у камина, с мокрыми волосами, платье на ней. Я усомнился в необходимости последней детали. Да ладно! Зато его можно красиво снять. — Пойдем, Джин! — властно говорю я. Мы спустились в подвал, полностью отделанный и стилизованный под подвал средневекового замка. — Зажги свечи! Она зажигает свечи в высоких подсвечниках вдоль стен под романской аркой. И они освещают плети, кнуты и наручники, висящие на стене, и це­пи с кольцами, вделанными в стену. — Кольца, серьги снять! — я указываю на столик рядом с лекарствами. — Раздевайся! Развязала лямки черного платья, и оно падает к ее ногам. Ниж­него белья нет. ОК. В общем-то, нагота не является необходимой. Есть любители средневековых рубищ или костюмов кошек, но, по-моему, нижнему одежда ни к чему. — Сюда, — тихо говорю я. — Руки над головой. Вытяни. Слова звучат нарочито обыденно. Я привязал ее к столбу, продев веревку в кольца кожаных наручей. Залюбовался. Поставил песочные часы на десять минут и беру со стены фло­гер. К пси-садизму я равнодушен: если нижнему нравится, чтобы его вся­чески унижали словесно — пожалуйста, к вашим услугам, словарный запас большой, хоть нормативный, хоть матерный — как пожелаете. А если нет — и мне по хрен. Джин брани не любит, но от приказного тона тащится. Я начинаю бить часто и не сильно, для разогрева. Мягеньким флоге­ром. Джин ойкает, но непроизвольно подается всем телом навстречу удару. Чуть-чуть, едва заметно. Зато красноречиво. Значит еще, значит прибавить. А это так, для антуража. Нижний и не должен лежать как бревно или трагически висеть на цепях и молчать, как партизан. Мне нужна его реакция. Мне нужны ее стоны, хотя я прекрасно знаю, что пока не превышаю нагрузки русской бани. Взглянул на часы: песок уже просыпался. Когда? Отвязываю Джин и даю ей отдохнуть. Это не все. Это начало. Разогрев. Второй подход — 20 минут. Песочные часы необходимы. Во время экшн восприятие времени меняется: счастливые часов не наблюдают! Беру плеть и начинаю работать с двух рук: плетью и флогером. Темп нарастает. Как пульс, как стук сердца: два удара в секунду. И перебивка ритма: по одному сильному удару в полминуты. Чаще нельзя. Надо, чтобы удар разошелся по телу. Я беру кнут. Если что-то не так — стоп-слово есть. У нас это мое имя. Если я услышу "Сергей" — тут же остановлюсь: кнут последует за рывком руки и изменит направление, хлестнув по полу. Любой историк в ужас бы пришел от количества ударов, которое по­лучает мазохист во время экшн. Сколько? Сколько? Тысяча?! Помилуйте! Десять ударов кнутом — это смертельно! А сто шпицрутенов заменяли смертную казнь! Угу! Можно и одним ударом убить, если очень хочется. Смотря как бить. И смотря чем. Кнут кнуту рознь. У БДСМ-ного конец мягкий, кожаный, а у исторического для казни туда вделывали кусочек железа, назывался «чекан». К тому же кнут длиной более двух метров уже очень опасен и не только из-за силы удара, но и из-за снижения точности. Если такое кто и использует, то только самые заядлые экстремалы. Я не увлекаюсь. Мне моя нижняя дорога. У нее шкурка нежная, не попортить бы. Разница между экшн и казнью примерно как между сексом и изнасило­ванием. От последнего тоже умирают. От первого — только в "Луке Муди­щиве". Но там скорее фистинг. Джин замолчала и обвисла на цепях. Я смотрю на ее лицо. Все в слезах, но в глазах выражение блаженства. — Еще! — стонет она. Язык слегка заплетается. Сабспейс. Я помедлил. Стоит ли еще? Под воздействием эндорфинов нижний не чувствует своего болевого порога. Был случай, когда человеку во время экшн сломали руку, и он не заметил. Здесь решать верхнему, он контро­лирует себя в гораздо большей степени. — Еще! — повторяет Джин. Мазохист тоже все выдает под пытками, из благодарности. — Ладно. Еще полчасика. Через полчаса я отвязал Джин и отнес ее в соседнюю комнату. Акку­ратно положил на кровать. Сбегал на кухню и принес ей чашку горя­чего шоколада. Она пила маленькими глотками, преданно гля­дя на меня. Поставила чашку на столик у кровати, благоговейно взяла мои руки и коснулась губами. Так целуют руки королей и святых.