13. Путешествие второе (Посвящение)

Я на проселочной дороге, среди поля то ли пшеницы, то ли чего-то в этом духе. Впереди возвышаются горы. Зеленые, поросшие лесом. У обочины синие и желтые цветы. На мне кожаный колет с металлическими пластинами и серебряным по­ясом. Черные кожаные штаны, высокие сапоги, короткий алый плащ через одно плечо и меч за спиною. Иду пешком, и не потому, что беден. Этот путь я должен проде­лать пешком, в напоминание о том, что и у меня есть Господин, тот, ко­торый на небесах, и тот, который на земле, в напоминание о том, что я не всевластен. Таков обычай. Я направляюсь в город, чтобы купить себе йалайти. Наконец-то я накопил денег. Мне двадцать лет, и я уже четыре года женат. Значит, есть та, что ждет меня дома, но до сих пор нет того, кто последует за мною на войну. У подножия гор — деревня. Несколько деревянных домиков в зарослях садов. Было бы здорово найти йалайти в какой-нибудь из деревень. Здесь народ проще и беднее, чем в городе. Они будут рады продать йалайти не­богатому рыцарю. Горожане, боюсь, фыркнут. Им бы кого побогаче да пов­лиятельнее, чтобы не только деньги выручить, но и связями обзавестись. Но дело не только в деньгах. Здесь народ чище. Может быть я и на­ивен, но до сих пор верю в честность поселян. Увы, это не первая деревня. Мне предлагали йалайти в дерев­нях. Но ни один мне не понравился: этот груб, этот нерасторопен, этот просто не умен или не красив. Я усмехнулся про себя: с таким скромным капиталом не следует быть столь разборчивым. Ищу ворота со знаком. Солнечные блики играют на траве, у обочины пасется мелкая деревенская живность: птицы, похожие на наших кур и гу­сей. Я знаю, что здесь они называются по-другому да и выглядят иначе, но отодвигаю эту память куда-то на задворки сознания. Мне это неважно да и не интересно. Вот! Предпоследний дом. Я уж было потерял надежду. Пучок стеблей тростника на воротах — символ покорности. Йалайти должен быть покорен Господину, как тростник покорен ветру. Здесь есть йалайти, и его хотят продать. Стучу. Ждать приходится недолго. К воротам идет статный мужчина в жел­тых одеждах и таком же покрывале на голове. Священник! Я вздохнул. Правильные черты лица, русая борода, серые глубокие глаза. Наверное, у него красивый лайти. Жаль! Я вряд ли смогу купить йалайти у священни­ка. Он с улыбкой кланяется. — Радуйтесь, Господин! Я отвечаю на поклон. — Радуйтесь! Я рыцарь Айдзен Господина Тода. — Я Рихей, раб Небесного Господина. Добро пожаловать! Заходите! Идем мимо ветвей деревьев, гнущихся к земле под тяжестью яблок, которые не совсем яблоки. И я замечаю, что ряса у хозяина старая и застиранная, даже зашитая в паре мест чьими-то заботливыми руками. Мо­жет быть и ничего. Видно, деревня бедная и священник небогат. А яблок здесь и так у всех полно. Не голодают, конечно. Но вряд ли часто видят серебро. Над деревьями — шпиль, не золотой, как положено, облезший. Не за­ботятся о храме селяне. Мои предположения оправдываются. На пороге нас встречает хозяйка, немолодая, но еще вполне привле­кательная женщина. — Радуйтесь, Господин! Из-за ее плеча выглядывают задорные мордашки двух мальчишек лет двенадцати. А рядом и чуть позади стоит девочка годом постарше и с лю­бопытством смотрит на меня. Йалайти нет. И не должно быть. Он где-нибудь в дальней комнате: ждет, когда позовут прислуживать. Судьба йалайти только на первый взгляд печальна. Его продадут, и он станет рабом, да и дома его с ма­лолетства готовят к рабскому званию. Но его купит рыцарь или торговец, и он станет членом семьи рыцаря или торговца и перейдет в другое сос­ловие, а сыновья хозяина так и останутся крестьянами (в лучшем случае кто-то из них унаследует должность отца). Йалайти не называют сыном, отец говорит о нем "лайти", перевести это адекватно нельзя, потому что у землян только два пола, а не три. — Пожалуйте к столу, Господин! — Спасибо, хозяйка. Стол грубый, срубленный из толстых досок. Но дерево отливает зо­лотом и создает ощущение тепла и уюта. Возле стола низкие лавки, даже не стулья. Я с поклоном сажусь. И вся семья рассаживается следом, священник с женой напротив меня. — Я увидел на воротах тростник, — сказал я. — И решил просить о гостеприимстве. С вами ли еще ваш лайти, отец Рихей? Да, теперь прилично об этом спросить. Хотя хозяин наверняка с первой минуты понял, зачем я постучался в его ворота. Он улыбнулся и хлопнул в ладоши. — Юсто! Он появился в дверях прямо напротив меня (не зря меня посадили на это место). Невысок, но строен. Волосы пшеничного цвета острижены длиннее, чем у мальчика, но короче, чем у девочки. Он поднял глаза и посмотрел на меня. Где-то на границе сознания всплыло лицо из другой жизни, ставшей здесь полузабытым сном, — лицо Жюстины. Те же черты, только чуть резче и моложе. Йалайти лет пятнадцать, поздновато продавать. Сумеет ли еще научиться воинскому ремеслу? Он улыбнулся мне. Черты лица нельзя назвать красивыми, но притягательными — да! И какая грация движений! Научится он искусству меча — еще как научится! Я не выдержал и улыбнулся ему в ответ. Хозяин довольно фыркнул. Юсто с той же полуулыбкой подходит ко мне и снимает с подноса тарелку с нехитрой деревенской похлебкой. Я, не отрываясь, смотрю на него. Нет, все! Хватит! Если буду так есть его глазами, хозяин набьет такую цену, что я до смерти не расплачусь. — У вас красивый лайти, — с деланным равнодушием говорю я. — Сколько ему? Пятнадцать? — Почти. Я понимаю ваши опасения, Господин. Думаете, почему до сих пор не продан. Все просто. Мы не богаты, и ехать в город, на рынок в Дом Собраний, чтобы подыскать ему хорошего Господина, для нас непоз­волительная роскошь. Остается надеяться на удачу здесь. — А что через деревню никто не проезжает? — Проезжают. Но ни рыцарю, если он груб и жесток, ни торговцу, если он слишком жаден, я отдавать его не хочу, сколько бы они не зап­латили. — Неужели все таковы? — Увы! Правда, однажды сделка чуть не состоялась. Мне рыцарь пон­равился. Богат, воспитан. И не так молод, как вы (уж извините, спокой­нее как-то отдать свое дитя Господину постарше). Но в последний момент Юсто испугался и умолял его не продавать. Честно говоря, я счел это блажью, но настаивать не стал. Я бы хотел, чтобы моему лайти нравился будущий Господин. И хорошо, что не продал. До нас дошел слух, что один из йалайти этого рыцаря обратился к Владыке Тода с просьбой передать его другому Господину. Я покачал головой. Обращаться с такой просьбой большой риск для йалайти (он заработает себе репутацию дурного раба и может вообще ос­таться без хозяина). А для Господина это позор. В таком случае лучше добром отпустить, если уж отношения совсем не клеятся. — Так что были до смерти рады, что не нарвались, — заключил свя­щенник. Я кивнул. К похлебке Юсто подал теплого белого хлеба, а потом яблочного ви­на. Я слегка захмелел, и глазею на него, уже не скрываясь. Йалайти несколько слабее мужчины, но быстрее и выносливее. Гово­рят, что хороший йалайти силен почти, как мужчина, хитер, почти, как женщина, а ловкостью превосходит обоих. Я подозреваю, что мне повезло. Трапеза окончена. Благодарю хозяев. — Не останется ли Господин у нас дня на три? — спрашивает священник. — Мы освободим вам комнату, и лайти будет прислуживать. Это предложение получше присмотреться к товару, если я заин­тересован. Да, заинтересован. — Спасибо. Я принимаю ваше предложение. Это значит, что три дня меня будут бесплатно кормить, холить и лелеять, как на хорошем постоялом дворе. Если сделка состоится — хозяева в накладе не останутся. Йалайти во много раз дороже трехдневного постоя. Говорят, что рождение в семье лайти — благословение Небесного Господина. Для бедняков — один из немногих способов поправить дела, для богатых и знатных — завести связи в еще более высоких кругах. По закону, йалайти теряет семью, когда обретает Господина. Но редкий Господин запретит своему рабу переписку с родственниками. Вообще-то имеет право, но кому это нужно. И тот всегда может шепнуть Хозяину, что у папы с мамой проблемы, и хозяин выручит. Юсто постелил мне в горнице, маленькой, но светлой, и встал на колени у входа. — Иди сюда! — приказал я. Я лежу, развалившись на подушках. Он подходит и опускается на ко­лени. — Писать умеешь? Он кивнул. — Принеси бумагу и тушь! Ну конечно. Как лайти священника может не уметь писать! Он явился минут через пять. — Пиши! — Что? — наконец-то я слышу его голос. Очень приятный голос, надо сказать. — Что хочешь. Он обмакнул кисть в тушь. Знаки получаются красивыми и ровными, честно говоря, куда красивее, чем у меня. — Служение — его жизнь, боль — его радость, покорность — его путь, — прочитал я. — Книга "Рин". Глава "О йалайти". Он довольно улыбнулся. Ха! Кто кого экзаменует? — Что еще ты умеешь? — Петь, играть на цитре, слагать стихи... Уф! Даже не буду проверять. Сколько же за него сдерут? Может, сразу съехать? А с другой стороны, на кой мне это надо? Я же не придворный поэт, чтобы покупать такого йалайти! — Господин, чем я вас огорчил? Я еще умею варить обед и готовить яблочное вино. Чем вы расстроены? — Тем, что ты дорого мне обойдешься. Он опустил голову. — Ты хочешь, чтобы я тебя купил? — Да. — Тогда бери! Я достаю из-за изголовья меч и протягиваю ему. Он берет неумело, но твердо. Показываю пару стоек. Неплохо двигается! Научить можно. Достаю длинный кинжал. — Отбивай! В два счета пробиваю его неуклюжую оборону с кинжалом против меча. Клинок коснулся рубахи, грубой, из небеленого полотна. Он встал, опустив руки. — Ничего научишься, — бросил я. Не занять ли денег у жены? Она как раз в прошлом году сдала экза­мен на младшую женскую ученую степень и получила неплохую должность при дворе Госпожи Тода. Этот йалайти и ей понравится. Как пить дать! Пусть и ее развлекает. Вылизывает ей там, где так любят вылизывание женщины, и где мужику лизать не к лицу, по крайней мере, если у него есть йалайти. Через два дня я разговаривал со священником. — Сколько вы хотите за Юсто? Он улыбнулся. — Десять монет. Да, он стоит десяти монет. Он и больше стоит. Но у меня только восемь. Я вывалил их кучкой на стол. — Это все, что у меня есть. На остальные могу написать расписку. Оплачу через полгода. Старик задумался. Потом хлопнул в ладоши. — Юсто! Он вошел. — Ты хочешь, чтобы этот рыцарь стал твоим Господином? — Да. — А в последний момент не испугаешься? — усмехнулся я. — Больно же. — Нет. Я смотрю ему в глаза. Да, он хочет этой боли. Бывают, конечно, ошибки природы, например, женщины, любящие войну. И они целыми днями носятся на лошадях и упражняются с мечами, вместо того, чтобы сидеть над рукописями, исцелять и плести интриги. Наверное, бывают и йалайти, не любящие подчиняться. Но я таких не встречал. Как правило, души их жаждут покорности, а тела боли. — Хорошо, — сказал священник. Он разделил мою кучку на две неравные части: три и пять монет. Пять взял себе, а три подвинул ко мне обратно. — Это вам. Я не хочу, чтобы мой лайти умер с голоду по дороге в город. А на пять пишите расписку. — Тогда через год. — Ладно. Я написал. Юсто побледнел. — Сейчас? Мы со священником переглянулись. За окном сгущались сумерки. Вре­мя подходящее. — Где у вас молельная комната? — Пойдемте! Я решительно зашагал за хозяином и услышал за спиной неуверенные шаги Юсто. Страшно? Ничего! Я помедлил, подождал, когда он приблизит­ся. Похлопал по плечу. — Пошли! Пошли! Я ласково. Я хотел, чтобы сделка состоялась, во что б это ни стало, и у меня все с собой. Молельная комната погружена в глубокие сумерки, но еще можно оценить ее размеры: шага три в длину и четыре в ширину. — Зажги свечи! — приказал я Юсто. На двух высоких подсвечниках — две свечи. Они осветили узор на стене, символизирующий Небесного Господина. Мелкие желтые, красные и голубые знаки, составляющие единую абстрактную картину. Если смотреть на нее более минуты, впадешь в транс. Рисунок превратится в туннель, который затянет тебя в Небесный Чертог к Престолу Бога. И тогда уж он решит, вернуть ли тебя обратно. Перед Знаком Небесного Господина лучше не поднимать глаз. Мы все трое опустились на колени перед Знаком и потупили глаза. Юсто между нами, я по правую руку от него — священник на полшага впереди. Мы с хозяином шепчем молитву, Юсто молчит. Йалайти не имеет права непос­редственно обращаться к Богу. Небесный Господин все равно его не услы­шит, а нужно что-то — проси земного. Зато может смотреть на узор, Все­вышний не заберет его, а то, что должно произойти, пройдет спокойно. Я взглянул украдкой, не поднял ли он глаз. Юсто смотрит на Небесный Знак. Конечно интересно. Он здесь в первый и последний раз, и в первый и последний раз видит Священный Узор. Добро! Пусть смотрит. Я резко встаю и поворачиваюсь так, чтобы Знак оказался у меня по правую руку. Указываю Юсто на место перед собой. — Сюда! На колени! Напротив Знака остался стоять его отец. То, что должно произойти, нуждается в двух свидетелях: земном и небесном. — Расстегни пояс! Он подчиняется. Пояс падает на пол. Он ему больше не понадобится. Так и останется лежать здесь, когда мы уйдем. — Подними рубаху. Выше! Маленькие груди. Только чуть больше, чем у мужчины. Розовые сос­ки, еще не закрытые. — Прими Знаки моей власти. Два колпачка серого металла. Под ними зажимы для сосков (пока за­жимы). По металлу выгравировано: "Йалайти рыцаря Айдзена". На них — кольца, соединенные цепочкой. Он во все глаза смотрит на эти первые Знаки власти, ему страшно, но он не отстраняется. Ставлю первый зажим. Он тихо скулит. Ерунда! Я поставил минималь­ное давление. Потом подкручу, конечно. Ставлю второй. Он набирает побольше воздуха и старается не сто­нать. Но скулит все равно. — Все. Можно опустить, — говорю я. Рубаха падает до пола. Он умоляюще смотрит на меня. Ха! Никогда! Сегодня ты становишься рабом, Юсто, привыкай к боли, дарованной тебе Господином. Учись принимать ее как благословение. Боль — твое наслаждение. Сам же написал. — Первый Знак власти останется на тебе минимум три дня, пока мы не войдем в Дом Собраний, где я сменю этот Знак на тот, что ты будешь носить всю жизнь. Другая анатомия… Йалайти может держать зажимы несколько дней. С человеком этот номер не пройдет. Не больше часа… — Принимаешь ли ты Знак власти Господина? — спрашивает священник. — Да, — с трудом говорит Юсто. Он часто дышит, на глазах выступают слезы. — У тебя больше нет семьи, — говорит Рихей. — Твоя семья — Госпо­дин. Поворачивается и выходит из комнаты. Мы остаемся вдвоем. Я даю ему свечу. Прямо в руки, без бумаги и подсвечника. Свеча из красного воска. Пятна от него никогда не смоются, так и останутся на руках на всю жизнь. Зажигаю. — Свеча должна догореть в твоих руках. А пока слушай меня. Когда огонь дойдет до твоих ладоней, боль станет наслаждением. Но ты сам должен этого захотеть, а потому молись, повторяй за мной: Господин, я принимаю твою власть как дар. — Господин, я принимаю твою власть как дар. — Господин, я принимаю боль как дар. — Господин, я принимаю боль как дар. — Твоя власть — моя свобода. — Твоя власть — моя свобода. — Боль от твоих рук цветет во мне благодатью. — Боль от твоих рук цветет во мне благодатью. Его голос становится ровнее. Огонек свечи все ближе подбира­ется к ладоням. Наплывы воска скрывают пламя: фитиль тонет и гаснет. Юсто поднимает голову и улыбается мне. Улыбка расслабленная и бла­женная. — Благодарю тебя, Господин. Я кивнул. Только теперь он заметил в моих руках грубую белую веревку и ме­таллический стержень в полтора пальца длиной. Стержень составлен из нескольких пластин, которые, поворачиваясь и раскрываясь способны уве­личить его толщину более чем в три раза. На одном конце стержня спе­циальный крепеж для соединения с веревкой, другой — тупой и глад­кий. В его глазах почти нет страха, только желание. — Прими второй Знак моей власти! — Да, Господин. — Спусти штаны. Руки на пол. Голову на руки. Ноги раздвинь. Стержень входит в анус медленно и аккуратно. Здесь боли быть не должно, по крайней мере, пока. Потом, когда Знак власти будет раскры­ваться. Но и это не сейчас, а постепенно, чтобы не было разрывов. У нас еще, по крайней мере, три дня. Знак власти установлен полностью, на поверхности только крепеж для ве­ревки. Я пропускаю ее между ног Юсто и защелкиваю крепление. На­щупываю рукой маленький пенис без яичек (йалайти бесплодны, но нуждаются в сексе не меньше двух остальных полов). Провожу веревку рядом, чтобы не повредить. Туго обвязываю вокруг талии. Пропускаю еще раз по другую сторону пениса, натягиваю посильнее, кладу плотно рядом с первым вит­ком, еще раз вокруг талии и еще раз между ног. Завязываю тугим узлом на боку. — Помни: даже пытаться развязать этот узел для тебя преступление так же, как снять цепь первого Знака власти. За это раб должен быть казнен. Я усмехаюсь про себя. Казнен! Но с одной оговоркой, если хозяин передаст властям для казни. А хозяин может и простить. Но о пос­леднем при йалайти не упоминают. Опытные рабы сами снимают веревку и Знак для того, чтобы справить нужду. Не беспокоить же каждый раз Господина! И после ловко и быстро возвращают все на место и завязывают запретный узел. Но на это должно быть разрешение хозяина. Его никогда не да­ют тем, кто провел в рабстве меньше месяца, а то и полугода. — Можно надеть. Так! Поднимайся. Осторожно. Не больно? — Немного. Терпимо. — Немного — это нормально. Если что-то будет не так — на веревке появится кровь. Увижу. Это случается с половиной йалайти, но, если немного — тоже ничего. — Потуши свечи. Я заметил, как изменилась его походка. Пока выглядит несколько неуклюже, но вскоре его движения приобретут плавность и завершенность, которая так украшает йалайти. — Не напрягайся. Двигайся свободно, но не резко. Иди сюда. Мы вышли из молельной комнаты. Я задернул занавес на дверях. — Захочешь в туалет — просись, — сказал я. Рано ему еще возиться с веревкой. Да и не умеет. Жаль, что у меня нет старшего раба. Придется самому его учить. — Пошли! Мы поднялись в мою горницу. Я лег на подушки, он опустился на ко­лени у входа. Так и стоит. Его учили, конечно, правилам поведения для раба. Побаивается? — Сядь на пятки! — приказал я. Он положил одну ногу на другую и подчинился. Ойкнул. — Что очень больно? — Нет, не очень. Я пожал плечами. — Зажги свечу. Потом сходи за своей постелью и постели здесь. Он принес циновку и стеганое одеяло. Постелил. И осторожно сел на пятки у входа. — Задуй свечу и ложись. Доброй ночи. — Доброй ночи, Господин. Утро выдалось солнечным. Когда я проснулся, Юсто еще дрых на циновке, слегка постанывая. Может, ногами растолкать? А ладно! Первый день и притом тяжелый. Мы сегодня уходим в город. Встал, открыл окно. Юсто заворочался, поднял голову. — Простите, Господин! Забывшись, сел на циновке и застонал от боли. — Не резко, — назидательно сказал я. — Иди сюда. На колени. Руки вперед, голову на руки, штаны спустить. Первая поза покорности. Оттянул веревку, на которой закреплен стержень. Крови нет. — Симулируешь, — бросил я и начал развязывать узел. Снял веревку, отсоединил крепеж, медленно вынул стержень. Сложил все на салфетку у его постели. — Иди на двор. Когда он вернулся, я приказал ему взять стержень. — Йалайти должен каждое утро тщательно промывать Знак власти сво­его Господина и смазывать его маслом, — проговорил я. — Пойдем мыться. Хорошо, что моются здесь в саду, на открытом месте. Пусть привы­кает. Раб не должен стесняться ухаживать за Знаком власти. Это так же глупо, как стесняться наготы. Говорят, есть такое извращение у некоторых народов. Странные они! Одежда нужна, чтобы греть и защищать от грязи и насекомых. Разве Небесный Господин сотворил их в одежде? Но часто молодые рабы стараются мыть стержень так, чтоб никто не видел, словно стесняясь нового статуса. Ерунда! Иметь Господи­на для йалайти так же естественно, как заниматься любовью, есть или справлять нужду. Я скинул одежду на лавку и нырнул под струи воды, льющиеся из де­ревянной бочки, поднятой на двух опорах на высоту в полтора человечес­ких роста. И указал Юсто место под соседней бочкой. Он послушался и начал мыться, но то и дело смотрит на дверь дома: не появится ли кто-нибудь из родственников. Я рассмеялся: — Юсто, а когда ты обедаешь, ты не прячешься случайно в дальнюю комнату? В дверях появилась дочка хозяина. — Доброе утро! Я повернулся к ней и вежливо кивнул. Она уставилась на мой пенис. Я усмехнулся. Братьев что ли не видела? Впрочем, они еще маленькие. Юсто стоит спиной к ней и старательно прячет стержень и цепь. Я заглянул к нему в руки. Знак власти вполне себе вымыт. — Хорошо, — тихо сказал я. — Вылезай! И сам вышел из-под бочки и стал вытираться полотенцем. Юсто поло­жил стержень на чистую салфетку и последовал моему примеру. Он успел надеть рубашку, когда рядом с сестрой в дверях возник один из сыновей Рихея. Уставился на стержень и шагнул к нам. — Слушай, Юсто! А цепочка тоже есть? Я отвесил ему пощечину. Не сдерживаясь, изо всей силы. — Как ты смеешь обращаться к рабу, когда рядом стоит его Госпо­дин?! Он отступил на шаг. — Простите! Повернулся и побежал к дому. Мы поднялись к себе. Юсто опустился на колени и с поклоном протя­нул мне Знак власти. — Первая поза покорности! — бросил я. Он спустил штаны, наклонился и положил голову на руки. Я ввел стержень. В этот момент в дверь постучали. Юсто сделал попытку подняться, но я удержал его рукой. — Да, заходите! На пороге появился священник. Мельком взглянул на своего лайти, потом на меня. — Я пришел просить прощения за сына. Он оскорбил вас. Я кивнул. Взял веревку и начал ее накладывать. Юсто расслабился и стоит спокойно. — Какую бы вы хотели компенсацию, Господин? Да, очень разумно. Лучше уладить дело миром, чем судиться друг с другом. Оскорбление нешуточное. Когда один рыцарь обратил­ся к йалайти Господина Тода в его присутствии, он был вынужден сам стать йалайти. Никакой другой компенсацией Владыка города не удовлет­ворился. Но тот рыцарь был молод и красив, а на кой мне старый священ­ник? Да и власть у меня не та, если уж честно. Велик соблазн пот­ребовать пять монет, то бишь расписку. Но слишком уж несправедливо. Оскорбление конечно серьезное, но оскорбитель уж слишком юн. Не со зла, по глупости. — Две монеты, — сказал я. Священник улыбнулся и кивнул. — Благодарю великодушного Господина, — он поклонился. — Господин хочет деньги или переписать расписку? — Переписать расписку, — сказал я, заканчивая накладывать верев­ку. — Пойдемте! — Хорошо... Можно встать, — сказал я своему йалайти. — Приготовь мне завтрак и собери вещи. После завтрака мы уходим. По возвращении, завтрак ждет меня, а мой нехитрый скарб ак­куратно сложен в дорожную сумку. Юсто стоит на коленях возле низкого столика, готовясь мне прислуживать. Это красиво и поучительно для йа­лайти, но время дороже. В доме, где куплен раб, воспитанный человек не должен задерживаться долго. — Юсто, иди, собери то, что возьмешь в дорогу. А налить себе яблочного вина и плеснуть туда воды я и сам в сос­тоянии. Он возвращается, я доедаю последний кусочек мяса с последним зо­лотистым шариком из мелких склеенных зерен. Готовит Юсто хорошо. Я взглянул на его сумку. Небольшая. Он взял немного вещей. Хорошо. — Подойди! Я протянул руку. — Дай мне! Он опускается на колени и отдает мне сумку. — Простите, Господин. Конечно, должен был сделать это сам. — Ничего страшного. Все йалайти в первые несколько дней плоховато соображают. Они слишком сосредоточены на себе, на своих чувствах, то на сладости, то на боли. Не стоит быть с ним слишком строгим. Это не от непокорства. Я пересмотрел вещи в его сумке. Ничего лишнего. Необходимая одеж­да, несколько лепешек в отдельном пакете, одеяло, деревянная миска, ложка и нож. Поднял глаза. Он раскраснелся, к губам прилила кровь и окрасила их алым. До чего хорош! Я все больше убеждаюсь, что приобрел сокровище. — Возьми еще крупу и вяленое мясо. И иди, поешь. Многие кормят йалайти объедками со стола. Но, по-моему, Юсто этого не заслуживает. К тому же у меня мерзкая привычка съ­едать все содержимое тарелки, сколько бы там ни было. Я подумал, не балую ли я своего раба? Нет, пожалуй. Да и не стоит пережимать в первые дни, когда его боль и его сладость должны переплавиться в нас­тоящую страсть и великую преданность. Я даже заподозрил, нет ли у Юсто какого-нибудь тайного изъяна. Когда все идет слишком хорошо, всегда боишься подвоха. Он вернулся, и мы взяли вещи и спустились на первый этаж. Я посту­чал в комнату хозяина. Через минуту священник открыл дверь. Я поклонился. Юсто встал на колени и склонил голову, потому что, когда Господин кланяется, раб опускается на колени. — Благодарю за гостеприимство и прекрасного раба, — сказал я. — Благодарение Небесному Господину за счастье узнать столь дос­тойного рыцаря и оказать ему эту скромную услугу. — Вот адрес, — я протянул ему свернутую в свиток бумагу. — Пишите мне, если будет возможность передать письмо, и заходите, если будете в Тода. Конечно, он будет писать Юсто. Что-нибудь вроде: "Не соблаговолит ли милостивый Господин написать о том, здоров ли его раб Юсто и как он поживает? Молю о прощении за столь нескромное любопытство". Тогда я передам письмо Юсто, пусть сам отвечает. А в конце письма напишу: "По моему приказу мой йалайти изложил ответы на ваши вопросы, мне же это нисколько не обременительно. Да пребудет на вас благословение Не­бесного Господина". Хозяин проводил нас до ворот. — Счастливо вам, Господин! Пожелание относится только ко мне. К Юсто нельзя обращаться. Но на самом деле удачи пожелали и ему, потому что, какое же счастье для Господина, если с его рабом что-нибудь случится? И мы зашагали по дороге к городу Тода. Солнце клонится к закату. Мы свернули с дороги в лес. Здесь не­подалеку должно быть место для привала. Вот оно! Кострище и навес. Я сажусь на поваленный ствол. — Набери хвороста и разведи костер! Не такое уж простое поручение для начинающего раба. Со стержнем больно наклоняться. Ничего, зато полезно. За день он несколько раз вы­ходил из того блаженно-отрешенного состояния, в которое погружаются йалайти после наложения Знаков власти. И тогда умоляюще смотрел на ме­ня. "Нет!" — всякий раз отвечал я. — "Знаки власти есть Знаки власти, и для того, чтобы их снять, нужны серьезные основания. У тебя их нет". Сейчас очередная порция боли вызовет новое расслабление, чего мне собственно и нужно. Мы поужинали, и я снова разрешил ему есть из своей миски. Потом послал мыть посуду, наслаждаясь густым и темно-красным травяным отва­ром, с пеной и шипением, заваренным головешкой из костра. Он вернулся, убрал посуду, я размеренно допил чай. — Сюда! На колени!.. Юсто, расскажи мне обо всем, что ты сегодня чувствовал, что хотел, чего не желал или боялся. Помни, что Господин никогда не накажет тебя за искренность. Это нужно, чтобы помочь тебе достичь совершенства. Так будет каждый вечер. "Тот, кто не имеет йалайти, не войдет в Чертоги Небесного Госпо­дина. Тот, кто не заботится о душе йалайти, будет изгнан оттуда". Так сказано в великой книге "Рин". А значит ежедневная исповедь нужна не только ему, но и мне. Как знак нашей духовной связи. Как свидетельство того, что он передал мне права не только на тело, но и на душу. И эта последняя такая же моя собственность, и я один могу принести ее к престолу Небесного Господина. Юсто молчит. Не стоит на него злиться. Первая исповедь трудна. — Давай сначала. Что ты чувствовал, когда я наложил первый Знак власти? Я пока не имею права спрашивать о том, что было до того, как он стал моим рабом. Все еще впереди. Мы войдем с ним в Зал Собраний, и его занесут в реестр рабов и случиться то, что должно случится; если наши отношения благословит Небесный Господин, он сам расскажет мне обо всем, и будет рассказывать не один вечер, каждый раз умоляя выслушать, чтобы я обрел истинную власть над его душой. Юсто облизал губы. — Сначала была боль, но она прошла. Стало просто тепло и очень приятно. Сладко. И я захотел второго Знака. Его было совсем не больно вводить. И веревку я принял с радостью. Я знал, что теперь я ваш. Боль вернулась, когда я начал прислуживать вам: наклонять­ся и вставать на колени. Боль у второго Знака. — Боль резкая? — Нет. Скорее ноющая. Я кивнул. — Это надо терпеть. — Я ни о чем не могу думать, когда на мне Знаки Власти, кроме любви к вам и своей боли. Когда я растворяюсь в сладости, я мечтаю о том, дне, когда войду в Зал Собраний и стану вашим рабом перед горо­дом и его Господином. Я мечтаю о вашем ошейнике, о его прикосновении, как о самой прекрасной ласке. Но сладость уходит и возвращается боль. И тогда я хочу молить вас снять Знаки. Тогда я понимаю тех йалайти, что сами срывали Знаки и шли на казнь. Простите, Господин! Я кивнул. — О желании можно рассказать, исправить же сделанное не всегда возможно. Знаешь, как казнят рабов? — Да. — Я расскажу подробно. Тебя приведут в Зал Собраний, свяжут руки над головой и подвесят к кольцу, что на стержне спустят с потолка (оно будет в Зале Собраний и в тот день, когда мы туда войдем, уви­дишь). Ноги разведут в стороны и прикуют к кольцам на полу. Два палача протянут веревку у тебя между ног, не такую, что на тебе, го­раздо грубее. И протащат изо всей силы. Она распорет кожу и разрежет тебя до кости. Юсто, это очень больно. Он с ужасом смотрит на меня. — Но и это не все. Палач возьмет Знак Власти Небесного Гос­подина. Знаешь, что это такое? Похоже, на второй Знак, который в тебе, только раскрывается не на два пальца, а на локоть, разрывая внут­ренности. Палач введет тебе его и раскроет, и тогда ты умрешь, крича и истекая кровью. Не стоит, а? — Простите, Господин! — прошептал Юсто. Да Конечно прощу! Я усмехнулся про себя. Вины-то никакой нет. Я красочно описал ему возможную казнь, но умолчал об одном. Таких казней в истории было штуки три, не больше. Чтобы Господин отдал пала­чу, йалайти должен достать его до последней степени. Неуважением, крайним непослушанием, злобой. Что практически невозможно, не бывает таких йалайти. Они люди мирные и предпочитают решать проб­лемы миром. Если уж Господин совсем не нравится (что тоже маловероят­но, Знаки делают свое дело), можно попросить его снять ошейник или об­ратиться к властям и попросить передать другому Господину. Бывают, ко­нечно, случаи, когда по недосмотру Всевышнего в тело йалайти вселяется дух мужчины или женщины и не может вынести рабского положения. Но очень редко бывают, и даже тогда можно найти пути мирного решения. В конце концов, и Господину на кой раб, который его на дух не переносит. Насколько я помню, все казненные рабы кроме всего прочего совершили убийство в доме Господина, хотя по закону для казни это необходимым не является. Важна только воля Господина. А если раб сорвал Знаки — так, скорее всего, Господин его легонько выпорет по первому разу, а не палачу отдаст. А второго раза, скорее всего, и не будет. — Первая поза покорности! — бросил я. Юсто вздрогнул, но подчинился. Развязываю веревку и осторожно вынимаю стержень. — Возьми! Пойди, вымой и помойся. Он делает движение, чтобы подняться. Кладу руку ему на плечо. — Подними рубаху. Снимаю зажимы с сосков и наматываю цепь на руку. — Это останется у меня. Иди! Он вздыхает с облегчением и благодарно смотрит на меня. — Спасибо, Господин. До реки недалеко, но лес уже погрузился в сумерки. Места здесь не очень дикие, но всякое бывает. К тому же река... Беспокойно что-то. Я взял меч и отправился за ним, шагах в пятнадцати от него. Очень тихо, чтобы он не заметил. Я хочу избавить его на часок не только от Знаков власти, но и от своего общества. Пусть расслабится. Но ответс­твенности за его жизнь это у меня не отнимает. Власть Господина не за­висит от наличия или отсутствия Знаков, она всегда. Показалась светлая полоса реки. Я устроился немного выше него по течению. В конце концов, мне тоже надо помыться. — Шшш... Шшш, — тихо, тихо. Никто бы не заметил этого звука, кроме тренированного воина и охотника. Откуда-то из глубин памяти всплыло название: "тайхо". Или кавакаму — речной волк. Большинство зверей не нападают на людей — тай­хо нападает. На середине реки над водой показалась огромная, похожая на змеиную, голова. — Шшш... Юсто ничего не замечает. Спокойно умывается. Я подобрал меч и ти­хо-тихо заскользил к нему — ветка не хрустнула. Речной волк плывет к бе­регу. Тоже бесшумно. Как поплавок. Красные глаза парят в локте над водою. Сейчас будет бросок. Но я прыгнул раньше и оттолкнул Юсто. Зверь бьется на мече, извиваясь огромным толстым телом. Из пасти вырвались капли ядовитой слюны и прожгли на мне одежду. Поворачиваю клинок, он входит по самую рукоять. Но тайхо жив. Лежит на земле и тянет меня в воду. Я ры­чу, пытаясь удержаться. Меч вынимать нельзя. Я не успею нанести вто­рого удара, речной волк бросится на меня. Раненые тайхо не уходят, они мстят. Тайхо яростно тянет меня к реке и, кажется, побеждает, я едва держусь. — Господин! В руке Юсто — длинный кинжал, который я давал ему вместо ме­ча, когда проверял его способности к воинскому искусству. — Держите! Ловлю кинжал и вонзаю в шею зверя, на внутренней стороне, там, где кожа нежнее. Голова его падает на камни, он еще раз вздрагивает и замирает. Я перевожу дыхание. — Спасибо, Юсто. Ты не ранен? — Пара ожогов от слюны этой твари, — он смотрит на меня и счаст­ливо улыбается. — Промой водой. — Господин, вы спасли мне жизнь. — Это мой долг. Когда научишься искусству воина — станет и твоим долгом. — Я ваш раб по духу и желанию и умру вместе с вами. Я улыбаюсь. — Спасибо. Приятно это слышать от йалайти на второй день его рабства, да еще когда он без Знаков бегает. Чертовски приятно! Он хочет сказать что-то еще, но я прерываю: — Давай сдерем шкуру. Красивейшую шкуру! Черную, с серебряным узором. И здоровую! Можно сшить щегольские штаны и отличную куртку. А остальное продать. Как раз монеты три выручу, а может быть и четыре. И полностью расплачусь за Юсто. Шкура сушится, а мы с Юсто пьем чай. Он сидит у ног, подло­жив под попу свернутое одеяло. — Господин, у меня к вам просьба. — Я слушаю. Поднимает голову и смотрит в глаза. — Поставьте мне Знаки. — Потому что я спас тебе жизнь? Из благодарности? Качает головой. — Нет. Просто я этого очень хочу. Мое тело этого хочет. — И больше не снимать? Опускает глаза. — Снимать. Мне нравится это желание. Я хочу хотеть. — Ну, хорошо, — я положил руку ему на плечо. — На колени! Я слегка усиливаю нажим в первом Знаке и на полпальца развожу плас­тины второго. Пора, через два дня будем в городе. День выдался яркий и солнечный. По мере приближения к городу до­рога оживает: появились фургоны торговцев и бродячих комедиантов и рыцари со своими йалайти. С одним из рыцарей мы познакомились. Его зовут Ситар, и с ним двое рабов. Один постарше, лет под тридцать, другой моложе, около двадцати, но оба давно в рабстве и гораз­до опытнее моего Юсто. — Господин, не могли бы вы спросить у господина Ситара, давно ли он владеет этими йалайти и как их зовут? — попросил Юсто. Я усмехнулся. Юсто поступил совершенно правильно и в высшей сте­пени благовоспитанно, как раб он не имеет права обращаться ни к чужому господину, ни к его рабам. Но работать весь день толмачом между двумя йалайти, которые и так прекрасно друг друга понимают! Юсто просто ин­тересно с ними потрепаться. Да и полезно. Они многому могут его нау­чить. — Ситар, как вы относитесь к тому, чтобы разрешить нашим йалайти общаться друг с другом? — спросил я. Он внимательно посмотрел на Юсто. — Еще не были в Зале Собраний? Я кивнул. Догадаться нетрудно. На Юсто короткая рубаха без пояса, но нет ошейника. — Хорошо, пусть учится, — разрешил Ситар. Юсто благодарно улыбнулся. Рабов Ситара зовут Шено (старшего) и Вальто (младшего). До меня доносятся обрывки разговора. Обрывки, только потому, что я не особен­но вслушиваюсь. Йалайти идут в трех шагах позади нас с Ситаром и стара­тельно говорят так, чтобы при желании господа услышали, но и не столь громко, чтобы мы не могли отвлечься, если разговор нам неин­тересен. — Не забывай, что кроме Господина, у тебя есть Госпожа, — поучает Шено. — Конечно, Господин для тебя важнее, он тобой владеет и распоря­жается. Но не будешь радовать Госпожу — внесешь раздор в семью. Не дай тебе Бог жить в семье, где нет мира. — И для Господина у тебя задница, а для Госпожи — язык, — усмехнулся Вальто. — Вы заклеймены? — спрашивает Юсто. — Конечно, уже давно. — Это очень больно? — Если любишь Господина, по-другому к этому относишься, — говорит Шено. — Больно. Но очень приятно. Как-то по другому приятно. Вальто тоже очень боялся, а потом все благодарил меня за то, что я его на это сподвиг. Раб без клейма — не в полном смысле раб, его продать можно. Клеймо нужно обязательно. — Меня нельзя продать. Я раб по духу и желанию. — До Дома Собраний? — Шено удивлен. — Да. Он спас мне жизнь. — А-а. Тогда понятно. — А вы давно в рабстве? — Пятнадцать лет, — отвечает Шено. — А я восемь, — говорит Вальто. — Наверное, и не помните Дома Собраний? — Конечно, помним. Это же главное событие в жизни. Но это таинс­тво, Юсто, не спрашивай. Я улыбнулся. Молодцы. Юсто пока не должен об этом знать. Пусть ждет занесения в реестр и надевания ошейника. Об остальном я скажу ему только в ночь перед этим. Может быть, скажу. Лес сменили поля. Наступили сумерки. Торговцы ставят повозки в круг и готовятся к ночлегу. Мы тоже решили пока не двигаться дальше, тем более что нам великодушно предложили место в круге. Комедианты начали представление, и мы присоединились к толпе зрителей. Пьеса о преданности йалайти Даро своему господину, классический сюжет. Между господином Даро и господином соседнего горо­да была война. Тогда Даро один проник в лагерь врага и выкрал его жезл власти. Противник был столь восхищен его преданностью, что тут же признал свое поражение и подчинился господину Даро. Сюжет осложнялся тем, что господин не хотел отпускать любимого йалайти на столь риско­ванное дело. И тогда Даро исполнил танец преданности, что пляшут на раскаленных углях. Кульминационный момент представления. Двое акте­ров-йалайти, изображающих младших рабов господина Даро рассыпали в центре круга, образованного зрителями, угли для танца. Раскаленные, без обмана. Кое-где они переливаются алым. Йалайти, который играет Даро, скидывает рубаху и сапоги, прыгает на угли и начинает скакать и кружится. Звякает и подпрыгивает цепь на сосках. Йа­лайти юн (как и положено по сюжету) и хорош лицом, как большинство актеров. Танцует он здорово. Такая четкость и законченность движений, как у комедиантов, встречается разве что у хорошо обученных воинов. Я подумал, чей он раб. Очевидно, кого-нибудь из актеров, а может быть, и главы труппы. Неплохое положение. Актеры — каста уважаемая, ведь они радуют людей и служат Небесному Господину своим искусством, которое есть форма молитвы. Даже к бродячим актерам относятся с почте­нием, а уж артист городского театра равен рыцарю и священнику. Танец продолжается в нарастающем темпе, йалайти вошел в экстаз и кружится на углях, раскинув руки. На лице блаженная улыбка. Кажется, стало теплее. Тут Вальто, йалайти Ситара, тоже скидывает сапоги, прыгает в круг и присоединяется к танцу. Шено покраснел, встряхнул головой и последовал примеру младшего раба. Поддавшись настроению экстаза, в следующую мину­ту к танцу присоединяются еще несколько йалайти разных хозяев. Юсто тоже шагает вперед, но я кладу руку ему на плечо. — Нет. Ты не умеешь. Обожжешь ноги, а нам еще день идти. Я что ж тебя на руках понесу? Актеру, исполняющему танец преданности, очень важно зажечь публи­ку и выманить в круг йалайти. Тогда хозяева, перед которыми их рабы плясали на углях, просто обязаны раскошелится. Но обычно обид не быва­ет. Танец преданности раба в высшей степени приятен для Господина. Внезапно музыка стихла, и актер-йалайти пал ниц перед актером, исполнявшим роль его Господина. Другие йалайти последовали примеру, и каждый из них распростерся перед своим хозяином. И тогда младшие ра­бы стали обходить публику с чашами для денег. На дне глиняных посудин зазвенели монеты. Я опустил туда медную мелочь, а Ситар со вздохом положил серебря­ную монету. Рабы завершили круг, и тогда йалайти начали подни­маться. — Чего ты хочешь? — спрашивал хозяин. — Только одного: быть вечным вашим рабом. Одинаковые обрядовые ответы. Но это ничего не значит. Господин запомнит этот танец и постарается исполнить просьбу своего йалайти, когда у того появятся основания для действительно серьезной просьбы. Наконец, дошла очередь и до актеров. — Чего ты хочешь? — спросил актер, исполняющий роль Господина. — Пробраться в лагерь вашего врага и выкрасть жезл его власти. — Это безрассудно! — Вы не можете отказать мне, Господин. Это просьба после танца преданности. Господин поднялся на ноги, повернулся и зашагал прочь, а йалайти Даро так и остался коленопреклоненным. Весь второй акт Господин Ситар стоял, обнимая двух своих йалайти. Они так и не надели сапог, пока не кончился спектакль, стоя босыми на мелких острых камушках, покрывавших место привала. Я позавидовал этому единению и даже на миг пожалел о том, что запретил Юсто присоединиться к танцу. Честно говоря, я не имел права этого запрещать. Танец предан­ности йалайти исполняет по своему желанию и когда хочет. Просто, Юсто этого не знает. Но, подумав, я решил, что поступил разумно. При первом танце преданности раны на ногах неизбежны, даже, если из-за экстаза, йалайти их не замечает. А обожженные ноги были бы нам очень некстати. Не стоит бежать впереди лошади. У нас впереди еще много таких момен­тов, полных преданности и любви. Пьеса подходит к концу. Бывший враг стоит на коленях перед Гос­подином Даро и приносит присягу, вложив руки в ладони нового господи­на, а Даро смотрит на это, высовываясь из-за плеча хозяина. — Какой награды ты хочешь за свою службу? — спрашивает Господин у Даро после присяги. — Теперь только одного, Господин, быть вечным вашим рабом, — от­вечает Даро, опускается на колени и склоняет голову. Идем со спектакля просветленные и очищенные, словно побывали в храме и вознесли молитву Небесному Господину. Не даром уважают актеров! Мы с Ситаром устраиваем отдельный костер несколько на отшибе, возле палаток комедиантов (оказалось, что мы оба не любим чрезмерной суеты и толчеи). В дне пути от города крупного зверя днем с огнем не сыщешь, разве что белка прибежит — так что никакой опасности. Ситар приказывает Шено принять первую позу покорности, снимает веревку и медленно вынимает Знак Власти. Юсто смотрит во все глаза, он ни­когда не видел этого со стороны. А уж в Знак он просто впивается глазами. Грушевидный, округлый и гораздо толще, чем у него. Ему хочется рассмотреть его поближе. Ситар осматривает Знак: нет ли крови? После танца преданности такое случается частенько. Удовлетворенно кивает. И отдает Знак Шено. — Ситар, — говорю я. — Можно моему йалайти поближе взглянуть на Знак твоего? — Да, конечно. Шено, покажи Знак Юсто. Мой йалайти с любопытством рассматривает Знак. — У меня такой же будет? — Конечно. После Дома Собраний. Он переводит взгляд на Шено. — Это очень больно? — Вначале немного больно, потом — совсем нет. — Шено, подожди, сейчас пойдем к реке. Вальто, первая поза покор­ности, — говорит Ситар. Оборачиваюсь к Юсто. Во второй раз смотреть не обязательно. — Первая поза покорности, — говорю я. На этот раз он воспринимает все гораздо спокойнее. Хорошо, что сви­детелей не очень много, но хорошо и то, что они есть. Господин, веду­щий юного йалайти в город, чтобы войти с ним в Дом Собраний, часто специально просит спутников побыть свидетелями при снятии и наложении Знаков, чтобы йалайти привыкал к тому, что он раб не толь­ко перед Небесным Господином, но и перед людьми. Цепь с сосков я не снял. Когда мы одни — еще ладно, но сей­час это неприлично. Но Юсто и не просит, не желая выглядеть слабее и изнеженнее других рабов. На реке полно народу. Ситар со своими рабами выкроили себе местечко, а нам приходится идти выше по реке. Но ничего. Тайхо здесь точно нет, в таком людном месте. Юсто раздевается и лезет в воду. Поморщился. Холодно. А от цепи осо­бенно. Я подхожу к нему. — Снять? Он улыбнулся. — Нет, не надо. Мы возвращаемся позже Ситара, и он уже овладевает Шено, стоя на коле­нях возле костра. Рядом, тоже на коленях, и почтительно опустив голову, стоит Вальто. Ситар увидел меня, кивнул и покрепче прижал к себе яго­дицы йалайти. Сажусь на бревно возле костра и жду, когда он закончит. Юс­то во все глаза смотрит на происходящее. Шено протяжно застонал, Ситар перевел дыхание и вынул пенис с тонкой роговой иглой на конце. На игле висит капелька крови. Ситар подождал, когда игла уползет под кожу, встал и застегнул штаны. — Айдзен, в знак нашей дружбы, отведай моего раба. Честно говоря, я ждал этого предложения. Не сделать его при по­добных обстоятельствах было бы со стороны Ситара верхом невоспитаннос­ти. Я поклонился. — Благодарю, Ситар, с удовольствием. Но пусть он немного отдох­нет, а я пока поставлю Знак моему Юсто. Йалайти я хочу очень, но сразу после удовлетворения своего Господина Шено не сможет доставить мне того же наслаждения. Стержень входит в Юсто очень легко, и я понял, что он возбужден и порадовался. Развел пластины еще на полпальца. Легко! — Не больно? — Немного. — Хорошо. Даже прекрасно! Завтра он будет готов. Накладываю веревку и позволяю ему встать. Потом зову Шено. Я имею на это право, потому что хозяин сам предложил его мне. — Первая поза покорности! Я вхожу в него и начинаю движение. Последний раз я занимался любовью с йалайти месяца три назад, когда был в гостях у своего непосредствен­ного господина, и он как радушный хозяин предложил мне раба. Ко­нечно, у меня есть жена. Но женщина не может дать того, что может дать йалайти. Лоно йалайти уже и более плотно охватывает пенис, активизируя совсем другие механизмы, чем при совокуплении с женщиной. Но и йалайти не может дать того, что может дать женщина. Только женщина заставляет извергать и принимает в себя сперму. Но только йалайти заставляет вы­пустить и принимает в себя иглу. Я почувствовал, что игла вышла на свободу и пронзила его тело. Он застонал. А по игле устремилась жидкость, вырабатываемая иной железой, чем сперма. Без этого "сока наслаждения" не могут существовать йалай­ти, да и мужчине надо время от времени от нее освобождаться. Чуть не рычу на пике наслаждения, и напряжение сменяют ритмичные сокращения его лона и моего пениса. — Спасибо, Ситар, — говорю я, поднимаясь на ноги. — Всегда рад доставить удовольствие другу, — с поклоном говорит тот. Мы вошли в город вечером следующего дня. Честно говоря, у меня был соблазн сначала заказать одежду из кожи тайхо: штаны и куртку для себя и браслеты для Юсто. Но ждать еще неделю! Можно обходиться без йалайти, когда его все равно нет, но терпеть, когда вожделенный раб под боком — это свыше моих сил. Тем более, что меня разбередил Шено. Можно конечно, взять Юсто до Дома Собраний, но мне бы хотелось, чтобы этот день действительно стал главным в его жизни. Если он примет иглу Господина раньше, значение этого дня все же несколько уменьшится. И я решил идти в Дом Собраний утром, как и положено по тради­ции. Мы остановились в маленькой гостинице в двух кварталах от Дома Собраний. Хозяин окинул взглядом Юстову рубаху без пояса и шею без ошейника и сразу все понял. — В Дом Собраний? Я кивнул. — Скоро? — Завтра. Он явно разочарован. — Но мне надо задержаться еще на неделю, — сказал я. — Дела! — Вот это правильно! — обрадовался хозяин. — Немилосердно тащить раба в дорогу сразу после Дома Собраний. Юсто обеспокоенно посмотрел на меня: "Почему немилосердно?" Я улыбнулся и обнял его за плечи. — Завтра все узнаешь. У хозяина гостиницы целых три йалайти, которых он накупил явно не для наслаждения плоти, а по чисто практическим соображениям — много в гостинице работы. Мы занимаем небольшую комнату на втором этаже, и все трое рабов нам прислуживают. Юсто с удивлением наблюдает за тем, как ему стелют циновку и одеяло у моих ног. Почему не он прис­луживает, а ему? — Сегодня такой день, Юсто, — говорю я и улыбаюсь. — Точнее завтра такой день. После обычных процедур снятия Знаков и мытья, я приказал ему не одеваться и преклонить колени возле циновки. — На пятки не садись, — сказал я. — Запомни. Это вторая поза по­корности. Все-таки красив, стройный, ладный. И маленький недоразвитый пе­нис. Вот он ему совсем не нужен. Всего лишь атавизм. Как у насекомых, рабочие пчелы — недоразвитые самки или самцы. У людей йалайти рождают­ся гораздо реже, и у них есть свой тип сексуальности, но эта штучка на него совершенно не влияет и давно несет лишь символическую функцию. Я беру красную ленту, пропитанную специальным клейким составом, и начинаю обматывать вокруг его пениса. — Зачем это? — спрашивает Юсто. — Ты не должен задавать вопросов, — строго говорю я. — Извините, господин. — Это еще один Знак моей власти. Не больно? — Немного щиплет. — Скоро пройдет. Его пенис превратился в красный толстый кокон с отверстием на конце. Верхний не клейкий слой отливает атласом. Я поставил ему Знаки, раздвинув второй на максимальную ширину. — Все. Теперь одевайся и ложись спать. Спит он плохо, все время вертится и постанывает. Да, признаться, и я волнуюсь накануне следующего дня. Только проснувшись, он взмолился. — Господин, ради Бога, снимите новый Знак, очень больно! — В Доме Собраний, — жестко ответил я. Он поскулил еще, но, казалось, смирился. Безропотно оделся в но­вую белую рубаху и штаны. У меня с собой еще один комп­лект одежды — черный, тот, что носят занесенные в реестр рабы, тот, что он наденет после Дома Собраний. Я взял сумку со всем необходимым, и мы вышли из гостиницы. Возле закрытых дверей Дома Собраний, на мраморной лестнице уже ждали двое: раб без ошейника в такой же белой рубахе, как у Юсто, и его Господин. Я вежливо поклонился, но познакомиться мы не успели: тяжелые две­ри медленно открылись, и священник в желтых одеждах слегка поклонился и жестом руки пригласил их внутрь. — Придется подождать, — сказал я Юсто. — Долго? — Полчаса-час. Он вздохнул. Через сорок минут мы услышали скрип открываемых дверей и оберну­лись. На пороге Господин и его раб (уже в ошейнике), а на шаг позади застыл священник, раскинув над ними руки в прощальном благосло­вении. Я заставил Юсто преклонить колени. Они сделали шаг вперед, и их осветило рассветное солнце. Одежда раба в крови: пятна крови возле сосков, и на штанах, между ног. Юсто смотрит во все глаза, он побледнел. А на губах вышедшего раба застыла блаженная полуулыбка, составляющая с кровавой рубахой страшный контраст. Юсто впился глазами в эту улыбку и побледнел еще больше. Господин и инициированный раб спустились по лестнице, а священник махнул нам рукой: — Заходите! Юсто, не поднимаясь с колен, обнял мои ноги и взмолился: — Господин! Не надо! Давайте туда не пойдем! Я усмехнулся. — Встать! — так жестко я с ним еще не говорил. Он зарылся лицом в мои колени, его плечи затряслись. — Встать! — гаркнул я. — Где твоя честь? Где твоя храбрость? Или не ты назвал себя моим рабом по духу и желанию? К нам подходит священник, наклоняется, кладет руку ему на плечо. — Могу я к нему обратиться? Как его зовут? — Да. Юсто. — Ты любишь своего Господина, Юсто? — Да, — тихо говорит он. — Тогда ты должен это сделать. Инициация болезненна, но необходи­ма. Юсто, всхлипывая, поднимается на ноги. — Ты сейчас можешь уйти, — продолжает священник. — Но тогда ты опозоришь и себя и Господина. Никто больше не возьмет тебя. Ты станешь изгоем, нищим, просящим подаяния. Твое тело иссохнет и соста­рится без власти Господина, а ум помутится. Ты этого хочешь? Юсто замотал головой. — Тогда вытри сопли, наберись мужества и иди. Я обнял его за плечи, и мы пошли по длинному коридору между рядов тонких янтарных колонн. Коридор оканчивается залом под высоким куполом, в окнах сияет рассвет. Зал пуст, в центре — круглый провал, окруженный балюстрадой. Туда, вниз, уходит ши­рокая лестница. В сопровождении священника мы начали спускаться. Стало совсем темно. Свет дают только укрепленные по стенам фа­келы. Мы оказались у массивных деревянных дверей, и священник распахнул их перед нами. Этот зал меньше верхнего. По стенам поднимаются амфитеатром мраморные кресла в семь рядов. Все места заняты священниками, входящими в совет. Свет факелов играет на желтых одеяниях, делая их по­добными пламени. Перевернутый конус огня, и на дне — небольшой мрамор­ный круг. Над кругом нависает перевернутый шатер из белого камня, увенчан­ный хрустальной иглой, на ее конце — кольцо светлого металла, то са­мое, о котором я рассказывал Юсто. К нему привязывают рабов во время казни веревкой. Навстречу игле поднимается мраморный цилиндр с плоской вершиной. Словно древесный пень. Он покрыт белой салфеткой. Я подхожу и выкладываю на него Знаки власти, постоянные, те, что поставлю Юсто сей­час: и для сосков, и для ануса. По другую сторону цилиндра, в круге, находится нечто, напоминающее кресло, низкое, высеченное непосредственно в камне, с гладкой покатой спинкой. Рядом с креслом, на такой же салфетке, лежит инструмент, на­поминающий клещи, но с тонко заточенными краями. Он сделан из того же блестящего металла, что и кольцо. — На колени! — говорю я Юсто. Он подчиняется, и священники начинают петь. Протяжная и красивая песня о преданности земному Господину, которая есть отражение предан­ности Господину Небесному. О том, что йалайти должен отдать земному Господину свою кровь, в знак того, что и жизнь его и душа принадлежат Ему. Так и его Господин отдаст в свое время жизнь Господину Не­бесному. Песня действует на Юсто, он немного расслабляется. К нам подходит глава священников в расшитой алым золотой мантии и благословляет щипцы и Знаки Власти. Ставит на салфетку баночку с мазью, останавливающей кровь. Подходит к Юсто, наклоняется, шепчет ему на ухо какие-то успокаивающие слова. Юсто кивает. Священник возвращается на свое место прямо напротив нас. Все, можно начинать. Я обхожу Юсто. — Подними рубаху! — я говорю тихо, так что за пением священников меня слышит только он. Снимаю цепь с сосков и бросаю к подножию мраморного цилиндра. Она останется здесь в знак того, что Юсто стал моим инициированным рабом, и его положение освящено и законно. Возвращаюсь. — Первая поза покорности! Вынимаю стержень, отметив как четко связано со страхом эротичес­кое возбуждение йалайти. Бросаю стержень к первому Знаку. Медленно вхожу в Юсто. Песня священников становится все быстрее и громче. Напряжение нарастает. В должный момент игла вонзается в тело. Он стонет. Песня срывается на крик. — Во славу Небесного Господина! Также аккуратно вынимаю пенис и ставлю новый грушевидный Знак Власти, тот, что он будет теперь носить. На конце его небольшой рыча­жок. Я нажимаю на него, и из стержня выходят четыре толстых иглы и вонзаются в плоть у выхода ануса — Знак надежно закреплен и веревка не нужна. Теперь мало кто пользуется для инициированных рабов старомодной веревкой. Священники снабдят меня антисептической мазью, и воспаления не будет. Юсто стонет от боли. Сочится кровь. — Выпрямись и надень штаны, — тихо говорю я. На белой ткани проступают кровавые пятна. Ничего. Впечатляюще, но совершенно не опасно. Беру новую цепь для сосков. — Подними рубаху. Иглы пронзают соски. Юсто стонет. — Опускай! Пятна крови на груди. — Вставай! Иди сюда! Я помогаю ему подняться. Мы переходим в другую часть круга. — Спусти штаны и на кресло. Помогаю ему сесть. — Разведи ноги. Красный замотанный пенис слегка приподнят, словно ждет. Беру клещи и накладываю их у его основания. Резко сжимаю. Юсто кричит, но крик теряется за громогласным: — Слава Небесному Господину! Приподнимаю его штаны и прикладываю к ране, потом останавливаю кровь. — Встань! Он слегка пошатывается, у него кружится голова. Я помогаю ему встать, подвожу к трону главы священников. — На колени! Помогаю ему преклонить колени. — Это мой раб освященный и законный! — Пусть будет в ошейнике! И я защелкнул ошейник у него на шее.