14. Маркиз

Звонит телефон. Долго, занудно, не переставая. Открываю глаза. Сквозь красные шторы бьет яркий дневной свет. Странно, неужели за время нашего "путешествия" даже не успело сесть солнце. Жюстина лежит рядом, по-моему, в той же позе, что перед "полетом". Из кожи торчат иглы. Смотрю на себя. Иглы тоже на месте, но я их совершенно не ощущаю. Аккуратно снимаю одну за другой. Вот теперь поморщился. Снимать больно. Только тогда снисхожу до телефона. — Да? — Ольгу Пеотровскую! Что у вас случилось? — Ни... — я хотел сказать "ничего", но взгляд упал на дату и время на телефонном табло. Понедельник. Три часа дня. Мы "пролетали" почти сутки. — Оля сейчас не может подойти, что ей передать? — Это из банка. Она заболела? — Да. Очень извиняется за то, что не смогла предупредить. Завтра выйдет обязательно. — Ну, слава Богу! А то мы уж не знали, что и думать! Три часа зво­ним! — У нас был выключен телефон. Я выключил. Знаете, когда человеку плохо — звонки очень мешают. — Да-да, конечно. Попросите ее перезвонить, когда ей станет лучше. — Непременно. Я положил трубку и занялся иглами Жюстины. Она застонала. Отлич­но! Значит жива. Я снимал иглы, а в голове билась одна всепоглощающая мысль: "Больше никогда!" А если бы не сутки, если бы неделю? Я вспом­нил пресловутую крысу, нажимающую на кнопку, связанную с электродом, вживленным в центр наслаждения, и умирающую от голода за несколько ча­сов. Почему тот мир вообще отпустил нас? Честно говоря, там было классно, и не только из-за улетного СМ-эротизма. В том мире наша девиантная сексуальность была обществен­но одобряемой нормой. Я подумал о связи эротики, мистицизма и крови. Неужели у меня фе­тиш на кровь? Не замечал за собой раньше. В общем-то, ничего страшного в этом нет. Для того чтобы полюбоваться видом крови вовсе не обяза­тельно наносить партнерше какие-либо серьезные повреждения. Есть специальные техники: море крови обеспечено, а через полчаса ни царапины. С сакрализацией сложнее. Я усмехнулся. Вероятно, это какой-то ар­хетип. Откуда связь между религией, сексом и кровью так распрост­раненная во всех культурах? Может быть, древние люди поклонялись како­му-нибудь животному, которое разрывало их на части во время охоты? Или просто это женская менструальная кровь? Второе объяснение, наверное, больше бы понравилось господину Оккаму, но кажется уж слишком тривиальным и прозаичным. Обрезание, жертвоприношение, скопчество. Последнее особенно пока­зательно. Удаление яичек — малая печать, удаление еще и пениса — боль­шая. "Христос воскресе!" — орут собравшиеся сектанты, чтобы заглушить чудовищную боль от оскопления. Радение секты. Девушка, лет пятнадцати-шестнадцати в чане с теп­лой водой держит в руках икону Святого Духа. К ней подходят старухи и делают глубокий надрез на груди, потом отрезают сосок и мгновенно ос­танавливают кровь. Девушку сажают на возвышение, и начинается пляска, переходящая в безумие. Вдруг все смолкает, гаснут свечи, и каждый сово­купляется с тем, кто оказался рядом. Ребенок, рожденный после такого радения, считается сыном Бога. По поводу "свального греха" может быть и поклеп. Это достаточно типичный наезд на мистические секты. Но то, что сектанты испытывали от кровавых сцен эротическое возбуждение и принимали его за благодать божью, есть факт очевидный и непреложный. По сравнению с богослужением скопцов наши развлечения в мире Ни­хен (название неожиданно и четко всплыло в памяти) просто детские игрушки. Я снял последнюю иглу. Жюстина зашевелилась и открыла глаза. Улыбнулась мне. — Маркиз! Как классно! Мы еще попадем в Нихен? Я замер. В прошлый раз, когда я рассказывал ей о своих впечатле­ниях о "полете", а она кивала и поддакивала, я решил, что она мне по­дыгрывает. Глюки не могут совпадать настолько. Но теперь... — Мне жутко понравилось быть твоим йалайти, Маркиз. Она опустилась передо мною, обняла мои ноги и зарылась лицом в колени, потом подняла глаза. — Я хочу принадлежать тебе также полно, как йалайти Юсто. Телом и душой. Если бы здесь был Дом Собраний, я бы вошла туда с тобой еще раз. Знаешь, мне всегда хотелось быть твоим мальчиком, твоим пажом, чтобы всегда быть с тобою, а не сидеть дома и ждать. Там, в мире Ни­хен, я отдала тебе свою мужскую сущность, я пожертвовала ею. Наверное, потому, что хочу быть только женщиной, но столь же неразлучной с тобою, как йалайти со своим Господином. Я слушал и думал о том, что мы едва вернулись из этого "путешест­вия", что прошли почти сутки, и она прогуляла работу, но не мог сказать. Это было бы как крик торговца во время молитвы. — Маркиз, давай я буду тебе исповедоваться каждый вечер, как йа­лайти Юсто. — Хорошо. А теперь встань. Она поднялась. — Жюстина, сегодня понедельник. Ты прогуляла работу. — Ну и хрен с ней! — рассмеялась она. — Не-а, не уволят. Они шагу без меня не ступят — все посыплется. — Они звонили. Перезвони! — Ну, если ты приказываешь... Мы пьем кофе с бутербродами, несмотря на четыре часа дня. Жюстина прислуживает мне за завтраком и выглядит совершенно счастливой, и я понимаю, что это не последнее наше "путешествие". Только после меня она начинает есть сама. Я любуюсь, как она пьет кофе маленькими глотками и изящно откусывает кусочки ветчины. — Господин... слушай, а как ты относишься к анальному сексу? Я задумался. Честно говоря, эта сфера всегда казалась мне зоной рискованного земледелия. К тому же мне не нравится мысль о том, что известная часть моего тела будет испачкана в человеческих испражнени­ях, даже, если это фекалии любимой женщины. Все эти БДСМ-ные штучки красиво именуемые "золотым дождем" или "шоколадными конфетами" никогда меня не прикалывали. Впрочем, презервативы существуют. — Ну-у, можно попробовать... А, как ты относишься к играм с кровью? — Ну-у, можно. Только осторожно. — Ну, так! Безопасность прежде всего. В субботу мы с Жюстиной доехали до секс-шопа, что вблизи станции Фили. В тематическом отделе полюбовались плетками всех форм и размеров по цене в среднем тысяча рэ за девайс. Жюстина с несколько причастным интересом скользнула взглядом по одной семихвостке с ручкой в виде фаллоса, обтянутого красной кожей, но ничего не сказала. Оно может и эротично, но, на мой взгляд, чересчур. А вот витринка с клипсами для сосков приковала ее намертво. — Маркиз, смотри, с цепочкой, совсем как там. Клипсы для сосков на цепочке стоят тысяча сто. Я украдкой вздох­нул. Уж знаю, что в такие места меньше, чем с сотней баксов лучше не ходить. Но чего не сделаешь для любимой женщины! Любовь — трижды вор, она крадет у нас разум, время и содержимое кошелька. Купили. Игрушки для любителей анального секса находятся в ванильном от­деле вместе с многочисленными фаллоимитаторами, фаллопротезами и ваги­нальными шариками. Самый впечатляющий объект — резиновый фаллос длиной сантиметров шестьдесят и десяти сантиметров толщиной. Лука Мудищев бы умер от завис­ти. — Это что для любителей фистинга? — интересуется Жюстина. — Говорят, их используют геи. И не только, — я не понимаю, насколько стоит демонстрировать ей свою осведомленность. — У Мудищева семивершковый был, и то плохо кончилось, — говорит она. — Не соблюда­ют они БРД, как я посмотрю, не соблюдают. На нижней полке лежит еще один странный объект, толщины вполне физиологической, зато имеются два конца, вместо одного. — Это что для лесбиянок? — Да… в основном. Плаги стоят в соседнем шкафчике и напоминают разноцветные детс­кие игрушки. По сравнению с остальным цены на них просто радуют, но все равно для адекватности затратам на производство хочется разделить их по крайней мере на десять. Купили. Все-таки из соображений безопасности для начала хотелось засунуть в анус что-нибудь потоньше члена. Дома Жюстина расставила перед собой этот арсенал анальных пробок разного цвета, формы и размера и с интересом изучала оный. — Между прочим, в средневековых исповедальниках анальный секс упомянут в качестве одного из грехов, — заметил я. Меня всегда поражала способность Жюстины совмещать несовместимое. Она считает себя верующей, хотя в церкви появляется максимум раз в два года, а за молитвой я ее не видел никогда (разве что в мире Нихен). Зато любит читать средневековых мистиков типа Терезы Авильской или Фомы Кемпийского. Несовместимое... Я вспомнил скопцов. — Списки грехов — это просто смешно! Я верю по Коэльо. — Ему тоже БДСМ не нравится. — Потому что, сделав один шаг и совместив веру в Бога с сексуаль­ной свободой, он побоялся сделать второй. Секс — это молитва. Ваниль­ный секс — пение а капелла. Мы всего лишь использует инструменты, — она взглянула на набор плагов и пропела: "Хвалите Его в кимвалах доброгласных! Хвалите Его в кимвалах восклицанья!" — А кимвалы — это медные тарелки, — весело уточнила она. — А боль? — А боль — это цветомузыка. Лазерное шоу. Ну, кто угоднее Богу? Тот, кто поет ему занудные псалмы без музыкального сопровождения или тот, кто создает и ритм, и музыку, и цвет? Я усмехнулся. Идем в спальню. Она раздевается и ложится на живот. Я глажу ее по попе и осторожно ввожу один из плагов. — Не больно? — Нисколько. Она перевернулась. — Обними меня. Я, не раздеваясь, ложусь рядом. Рука скользит по лобку, нахожу клитор. Там влажно. Сразу! Неужели теперь не нужно долго и занудно ждать, когда она, наконец, раскочегарится и кончит первой? К отсутствию оргазма Жюстина относится крайне отрицательно. "Я конечно маза, но не нас­только же!" "А, по статистике, большинство женщин испытывают оргазм да­леко не во всех актах", — оправдываюсь я. "Вот! А еще говорят, что мы дивианты! Оказывается, большинство женщин гораздо большие мазохистки, чем я! Смотри: найду себе другого господина!" — Ну, давай! Расстегиваю штаны и вхожу внутрь. Все происходит почти сразу. Ка­кие там одиннадцать минут! Меньше. И не надо терпеть и сдерживаться. — Ну, как? — спрашиваю я. — Вполне, только быстро. Надо что-нибудь придумать, чтобы не так быстро... Я сижу в суши-баре "Суши весла" и жду Небесного Доктора. Он слегка опаздывает, что для него, в общем-то, нехарактерно. Бар для меня дорог, и я печально думаю о том, что не наемся символическим японским обедом из трех рисовых шариков, который только и смог заказать по своему кошельку. Впрочем, не жрать же я сюда пришел! Док явился на десять минут позже условленного, одетый в дорогой костюм без всяких восточных заморочек, и сел напротив. — Извини, пробки. Я кивнул. — Какие проблемы? — Мы пролетали на твоих иголках почти сутки. — Бывает. Он усмехнулся, и я впервые подумал о том, кто он такой на самом деле. Для меня вдруг стало очевидно, что этот вопрос имеет смысл, что это "на самом деле" существует и существенно отличается от видимой реальности. — Ну и как с этим бороться? — Не летать вдвоем или иметь того, кто страхует. Я подумал, что дергать каждый раз Кабоша не удастся, да и обреме­нять его не хочется. — И летать лучше всего в субботу, чтобы иметь фору во времени, — продолжил Док. — Больше полутора суток не пролетаете. — Почему? — Так все устроено. Вы сливаетесь со своими воплощениями в других мирах только в самые критические для них моменты. Если вы там, значит, вашим героям недолго осталось. Как только вы там умрете — вы очнетесь здесь. Кстати, вот универсальный метод возвращения: просто надо уме­реть. — В последний раз мы не умирали. — Значит, был какой-то обряд. Причем, достаточно сильный. И свя­занный с инициацией или игрой в смерть. Было? Я кивнул. Док ловко орудует палочками (я так и не научился, несмотря на всю любовь к японской культуре). Он прикончил свои суши и улыбнулся. — Ну, я все сказал. Удачи вам и приятных "полетов". Встал из-за стола. — Извини, у меня через полчаса еще одна встреча, — добавил он. Я вышел на улицу вместе с ним. Возле тротуара припаркован черный «ягуар», на двери машины — китайский пейзаж из серии горы и потоки и иероглифическая надпись. Наверное, он один такой во всей Москве. У нас дом небедный, и мерседесом никого не удивишь, но как-то на нашей парковке три дня подряд стоял такой «ягуар», только синий. Вероятно, к кому-то приехали родственники. И мерседесы сразу поникли и осунулись, позабыв о своей крутости. А мы украдкой ходили им любоваться. Без всякой задней мысли, просто, как красивой вещью, как произведением искусства. Док непринужденно открыл дверь и сел в машину. Я подождал, когда он уедет, и пошел к метро. Не "летали" мы недели две. С одной стороны, стрёмно, а с другой мы с Жюстиной были полностью поглощены подготовкой к клеймению. Хотелось успеть, по крайней мере, за неделю до Вальпургиевой ночи, когда должен состояться тематический "Бал весеннего полнолуния", на который Жюстина собирается пойти. Весна выдалась холодная, в субботу температура опустилась до нуля: идет крупный снег, покрывая первую траву и набухшие почки деревьев. Мы едем на дачу к Кабошу. Машина у Жюстины есть. Опель. Но во­дить она ленится — ловит такси. Так что во всех случаях, когда я не могу поработать для нее шофером — опель гниет на стоянке возле дома. Жюстина ушла на заднее сиденье, и я вижу в зеркале ее бледное лицо и влажные глаза — жертва, приготовленная на заклание. — Мы еще можем вернуться, — говорю я. — Нет. Кабош встретил нас у ворот. Кивнул. — Все готово. Мы сели у жарко натопленного камина. Джин принесла чашку глинт­вейна. Запахло корицей. Я взглянул на Кабоша с некоторым удивлением. — Жюстине можно. Не водка. Тебе нет. Я усмехнулся. — А мне не позволил прошлым летом. — Ты должен был полностью контролировать ситуацию. И сейчас тоже. Спускаемся в подвал. Я поддерживаю Жюстину под руку. — Как ты? — Отлично. Ты же знаешь: я адреналиновая наркоманка. Она раскраснелась, на губах — улыбка, та самая, с которой не пус­кают в церковь. А может быть, пускают на арену к диким зверям? Улыбка греха или улыбка святости? — И почему ты не водишь машину? — Потому что навернусь. — Ты и так навернешься, — говорит Кабош. — Может, передумаешь? — Да ты как в монастыре, право! Трижды отречься! — Во всяком обряде есть свой резон. Так не передумала? — Нет. Я подаю ей руку у последней ступеньки. Ладонь холодная и влажная. Здесь проходит невидимая черта, за которой наши роли меняются: в средневековом подвале, увешанном орудиями казни, сто­ит жертва и палач. Я посмотрел на нее этим новым взглядом, соот­ветствующим новой роли, и она опустила глаза. Срываю с нее платье и срезаю лифчик и трусики острым ножом. Ка­бош помогает. Два палача: мастер и ассистент. На этот раз мастер я. У стены андреевский крест. Не совсем исторический. Обшитый кожей и мягкий (для удобства нижнего). Надеваем Жюстине кожаные наручи и поножи и кладем ее на крест. Слегка (не до боли) вытягиваем руки и но­ги и фиксируем к кольцам. Кабош разжигает огонь в печке, чтобы нагреть клеймо, я беру иглы. Они входят в те же точки, что и в прошлый раз. Жюстина мечтает о Нихене. Эпилируем волосы на попе. Обрабатываем место клеймения анти­септиком. — Жюстина! — зову я. Она не отвечает, но дышит спокойно и ровно. Я кивнул. — Нормально. Давай. Кабош подает раскаленный трискель. Прикладываю к коже Жюстины. Крик, истошный, заполняющий все. Стараюсь не слышать и считаю про себя как можно спо­койнее: "Раз. Два". Резко отрываю клеймо. Рука дрожит. Мэтр изучает ожог. — Ничего. Не передержал. Надо наложить повязку. Но я почти не слышу. Меня неудержимо тянет туда, в Нихен. Я точно знаю, что Жюстина именно там. Я задыхаюсь. Еще немного и ду­шу выдерет из тела, словно раскаленными щипцами, здесь останется ле­жать одна пустая оболочка, а я упаду туда, как змея, сбросившая кожу. Я нащупал иглы. Не помню, как содрал рубашку и ввинтил их себе в точки на груди. Не помню, как расстегнул штаны и вонзил еще одну. Помню ужас в глазах Кабоша. Я опустился на колени, привалился к стене и по­терял сознание.