I. Сны и пепел

Прошло полгода, и мир, казалось, затаил дыхание, как загнанный зверь перед последним прыжком. Тени драконов Дейнерис Таргариен ширились и темнели; когда черные крылья Дрогона или изумрудные чешуи Рейгаля накрывали деревни, крестьяне падали ниц, моля старых и новых богов о пощаде, которой не знали их предки. Ночной Дозор, некогда щит, охраняющий царство людей, рассыпался, точно гнилой лед: еще три форта пали, превратившись в безмолвные гробницы. А Бран Старк... Бран сидел в своем кресле, оплетенный корнями чардрев, и в его глазах, некогда ясных, теперь застыла пустота вечности. Он видел вещи, от которых кровь стыла в жилах, и молчал, ибо даже у истины есть своя цена, которую сестре его, Сансе, знать не полагалось. Тирион Ланнистер забыл, что такое покой. Ночи превратились в затяжную битву с призраками. Ему снился Харренхолл — не тот обугленный колосс, чьи башни оплавились под дыханием Балериона Ужасного, а тот, что скрывался в утробе земли. Восемь каменных чаш, источающих пульсирующий, томящий зной. Во сне Тирион протягивал руку к яйцу цвета старой меди, чья скорлупа напоминала кольчугу павшего героя. Но когда камень трескался, из него являлся не дракон. Из трещины проступало лицо его отца. Тайвин Ланнистер смотрел на сына мертвыми, тусклыми глазами, и его губы, пахнущие тленом и золотом, кривились в ледяной усмешке. — Ты убил меня, чтобы стать королем карликов? — рокотал голос, от которого содрогались своды подземелья. — Яйца не высиживают львы, малый муж. Их высиживает пламя. А ты всего лишь огарок. Тирион просыпался с криком, застрявшим в горле, и судорожно хватался за кубок. Вино было густым и горьким, как кровь, но он пил его жадно, пока в голове не воцарялся туман. Но и туман не спасал: лицо отца улыбалось ему из каждой тени, напоминая, что долги Ланнистеров платятся не только золотом, но и снами. Джейме Ланнистер не видел снов, потому что не смел закрыть глаз. Его терзала иная боль — фантомная и яростная. Его золотая рука, созданная лучшими мастерами столицы, жила своей жизнью. Там, в недрах Харренхолла, когда они стояли над провалом, металл раскалился так, что Джейме едва не взвыл от агонии. Золото не должно чувствовать, золото — мертвый металл, но драконье тепло, древнее и хищное, пропитало протез, превратив его в продолжение плоти. В те мгновения Цареубийца верил, что рука его вернулась, и он снова мог бы держать верный клинок... или вновь задушить ту, кого когда-то любил. Он сидел в своих покоях сжимая кубок искалеченными золотыми пальцами. Бриенна стояла у окна. Она казалась монументом, высеченным из камня, чьи очертания смягчал лишь закат над Черноводной. Она прибыла три дня назад, без стягов и вестей от Леди Винтерфелла. Просто вошла — и осталась, принеся с собой запах дорожной пыли и тревоги. — Ты чувствуешь их, Джейме? — спросила она, не оборачиваясь. Голос её был глубок и полон печали, как звон колокола по покойнику. — Кого? — Яйца. — Она повернулась, и в неверном свете свечей её лицо показалось ему чужим. Кожа была бледной, как обтесанный костяк, а глаза окружили темные круги. — Путь мой лежал через Речные земли. Возле Харренхолла конь мой заупрямился. Я не правила им, Джейме, клянусь богами. Он сам свернул с тракта, влекомый какой-то невидимой уздой. Мы стояли у тех самых стен, где был пролом. И там... под камнями... тишина была не мертвой. Она билась. Словно под землей заперто огромное, яростное сердце, которому тесно в своей темнице. Джейме осушил кубок до дна и с грохотом поставил его на стол. Гулкое эхо разнеслось по комнате. — Ты хочешь вернуться, — не спросил, а утвердил он. — Я должна знать. Дрогон кружит над замком каждую седмицу, его тень режет облака, точно нож — шелк. Дейнерис в гневе: дракон не слышит ее зова, он летит к пролому и кружит там, пока крылья не начинают слабеть. В его глазах... в его глазах тоска, сир Джейме. Такую тоску я видела лишь у верных псов, стерегущих могилы хозяев. — Драконы не тоскуют по камням, — хрипло отозвался Джейме, но в памяти всплыл взгляд Дрогона в тот день в Харренхолле. Дракон смотрел на него — никак на мясо, не как на ничтожного человечка, а на нечто равное. Словно золото на его руке было отлито из той же огненной руды, что и чешуя исполина. Бриенна подошла и опустилась на стул рядом с ним. Между ними легла тишина, тяжелая и острая, как зазубренный меч. — Я поеду одна, — сказала она, глядя на свои широкие ладони. — Я открою провал. Если яйца окаменели — мы предадим их забвению. Но если они живы... если они ждут огня, чтобы проснуться... — Ты не из рода Таргариенов, Бриенна, — Джейме накрыл её живую, мозолистую руку своей — ледяной и металлической. — В тебе нет пламени валирийских лордов. И во мне нет. И Джон Сноу, со всей его северной честью, не сможет их пробудить. Только Дейнерис... — Она больше не хочет жечь, — прошептала Бриенна. — Она сама сказала это в подземелье: «Я не готова платить». Но когда Иные постучат в ворота столицы, когда Великая Зима поглотит солнце... у нее не останется выбора. Кому-то придется заплатить. Ей, нам... или детям, которых мы никогда не увидим. Тишина в комнате сгустилась, превращаясь в удушливую петлю. Снаружи, за окном, Черноводный залив рокотал, точно пробуждающийся зверь, а где-то далеко в Речных землях черная тень дракона снова чертила круги над проклятыми камнями Харренхолла.