II. Шёпот на Драконьем Камне

Дейенерис Таргариен стояла на высоком балконе, и соленый ветер с Узкого моря хлестал ее по лицу, выбивая серебряные пряди из тугих кос. Внизу, на острых зубах прибрежных скал, дремал Рейегаль. Его чешуя в лучах заходящего солнца казалась мокрым мхом, а тяжелое дыхание вздымало белую пену прибоя. Но Дрогон не ведал сна. Черный ужас Вестероса застыл на шпиле самой высокой башни, вонзив когти в древний камень. Его рогатая голова была повернута на юго-запад, туда, где за грядой холмов и пеленой тумана, в восьмидесяти лигах пути, высились оплавленные клыки Харренхолла. — Ты слышишь их, мой милый? — прошептала она, и голос ее потонул в рокоте волн. Дрогон медленно повернул шею. Его глаза — два колодца с кипящим золотом — смотрели не на нее, а сквозь нее, в самую глубь ее исстерзанной души. В этом взгляде Дейнерис впервые прочла не слепую преданность, а горькое сомнение. Словно ее первенец, ее самое яростное дитя, судил свою мать. *«Почему они там, в холоде и тьме?»* — казалось, спрашивало чудовище. — *«Почему ты бросила нашу кровь?»* — Они не пробудились бы, — возразила она пустоте, и пальцы ее невольно коснулись шрамов на руках. — Для них нужен костер. Живое тепло. Моя кровь, Дрогон. Я больше не хочу восходить на эшафот, чтобы рожать драконов из пепла. Я отдала достаточно. Дрогон не ответил. Он лишь расправил свои великие крылья, черные, как само небытие. Тень от них накрыла внутренний двор, погрузив замок в преждевременные сумерки. С резким, гортанным криком он сорвался со шпиля и, поймав восходящий поток, взял курс на юго-запад. Туда, где ждал проклятый замок Харрена Черного. Это был третий раз за луну. Сын уходил от матери к нерожденным братьям. Дейенерис закрыла глаза, спрятав лицо в ладони. Она не плакала — слезы выгорели в ней еще в Красных пустошах, когда она прижимала к груди бездыханное тело своего Кхала. Но внутри, под ребрами, билась живая, болезненная тоска. Тот же зов, что гнал Дрогона через леса и реки, отдавался в ее костях глухой дрожью. — Ваше Величество. Она обернулась. На пороге стоял Тирион Ланнистер. Свиток в его руке казался тяжелее меча. Бес выглядел скверно: багровые тени под глазами, винное пятно на помятом дублете и всклокоченная борода выдавали человека, чей разум стал его собственной темницей. — У меня вести, — прохрипел он. — Не из тех, что сулят добрый пир, но и не весть о гибели. Странные вести, кхалиси. — Говори, бес. — Ворон от Брана Старка. Прилетел из-за Клыков Мороза, с самого края мира. Он видел Харренхолл во сне... видел чаши в подземелье. Восемь медных чаш, Дени. Но одна из них теперь пуста. Дейенерис вскочила, и стул с грохотом повалился на мозаичный пол. — Что ты несешь? Как она может быть пустой? Тирион развернул пергамент, и его разномастные глаза лихорадочно забегали по строчкам. — «Я видел пустое гнездо», — прочитал он, и голос его сорвался. — «Третье слева. Скорлупа разбита. Дитя вышло из тени, оно еще слепо и немо. Оно ползет к свету, ведомое голодом. Оно ищет тепло, которого нет. Берегитесь. Бран». Воздух в горнице вдруг стал ледяным, как дыхание Иного. Магия, старая и хищная, заполнила комнату, вытесняя запах моря запахом озона и серы. — Без костра? — прошептала Дени, и холод пробежал по ее спине. — Без жертвы? Это невозможно. — А может, жертва уже была принесена? — Тирион горько усмехнулся. — Харренхолл — это огромный погребальный костер, зажженный триста лет назад. Быть может, пламя короля Харрена не погасло, а лишь тлело в камнях, ожидая своего часа? Дейенерис посмотрела на пустую полоску неба, где еще недавно кружил Дрогон. — Если он выполз наружу, его найдут, — голос ее окреп, обретая сталь. — Первая рука, что коснется его чешуи, станет его роком. Он примет ее за мать и убьет своим жаром. Или его самого убьют как дикого зверя. — Или его найдет стая, — добавил Тирион. — В Речных землях сейчас полно стервятников в людском обличье. Каждый лорд, каждый разбойник захочет себе ручного дракона. И это захлестнет страну новой кровью. Дейенерис уже не слушала. Она рывком затянула кожаные шнуры на штанах и пристегнула к плечу брошь в виде трехглавого дракона. — Седлай коней, карлик. Самых быстрых, что есть в конюшнях. Разбуди Джона Сноу — скажи, что зима пришла в его любимые Речные земли. Мы скачем в Харренхолл. — А если мы опоздаем? — спросил Тирион. Дени взяла со стола кусок кремня. Тот самый, чья искра когда-то изменила мир. — Тогда нас ждет война, в которой не будет победителей. Мы будем сражаться с живым пламенем, у которого нет сердца и матери. Она вылетела из комнаты, и порыв ветра захлопнул дубовую дверь с пугающим сходством с ударом топора. Тирион остался один в полумраке. Он снова взглянул на свиток. «Он ползет к свету... к люду». К люду. Слова Брана жгли его разум. Ведь если слепой дракон выйдет на поверхность в разгар зимы, он поползет не к солнцу, которого нет за тучами. Он поползет к единственному свету, который горит во тьме — к синему пламени. К мертвой теплоте, что обещает покой. А глубоко под руинами Харренхолла, в семи оставшихся чашах, яйца начали пульсировать тусклым, зловещим светом. Они ждали брата. И они ждали того, кто придет за ними, неся в руках не жизнь, но вечный холод.