IV. Кровь от крови

Дрогон ощутил биение этой жизни прежде, чем ветер донес до него запах. То не был слух, подвластный человеческому уху, — то был зов самой крови, древняя нить, которую мейстеры в своих пыльных книгах именуют магией, но для драконов она была лишь песней естества. Кровь от крови. Пламя от пламени. И хотя Дрогон никогда не ведал этого слепого создания, он узнал его: восьмой. Последний из гнезда, чье время пришло в безвременье. Он шел на бреющем полете, почти касаясь брюхом верхушек мертвых чардрев, и мощные взмахи его крыльев сдирали кору с ветвей, словно стальное лезвие. Харренхолл приближался невыносимо медленно. Дрогон разверз пасть, и из его горла вырвался не столб огня, а густое облако серого пара — вздох разочарования и ярости. Под ним проплывало пепелище Речных земель: разоренные фермы, костяки сожженных деревень и поля, утыканные сломанными копьями, точно ребрами павших великанов. Война оставила на теле земли глубокие язвы, которые не затянутся и через десять зим. За полмили до цели запах ударил в ноздри: резкий, мокрый, с примесью желудочного сока и растертой сосновой хвои. Детеныш пах лесом и сырой землей. В нем не было духа костра. И это было неправильно, это было противно самой сути драконьего рода. Дрогон снизился, его тень черным саваном скользила по жухлой траве; там, где она проходила, мыши и полевки замирали, сердца их разрывались от первобытного ужаса. Глаза хищника, способные различить дрожь кролика в миле от земли, сузились, вычленяя среди хаоса руин маленькое блестящее пятно. То, что скрыто от слабого человеческого взора, не укроется от черного бога небес. Он нашел его. Под мрачной тенью западной стены, скорчился крошечный серый комок. Он не искал укрытия — он просто лежал, обессиленный, и мелкая дрожь сотрясала его хрупкое тельце. Чешуя его уже начала подсыхать, и в скудном свете дня она играла странными, пугающими красками: от мертвенно-белого до призрачно-синего, точно лед на дне глубокого колодца. Дрогон приземлился, стараясь быть бесшумным, насколько позволяла его мощь. Тяжелые когти вонзились в обожженную почву Харренхолла, лапы ощутили жар, все еще таящийся в выжженной земле. Великий дракон наклонил массивную голову, его ноздри затрепетали. Детеныш пах сородичем, в этом не было сомнений, но сквозь этот запах пробивался Холод. Не тот ледяной холод смерти, что веял из-за Стены, а иной — глубинный, неподатливый, каменный холод веков. Дрогон коснулся его языком, шершавым и горячим, как раскаленный наждак. Кроха вздрогнула, приоткрыла свои слепые, мутные глаза и издала тонкий, пронзительный писк — звук, больше похожий на крик чайки над штормовым морем, чем на рык дракона. В нем не было вызова, только беззащитный плач. Тогда Дрогон свернулся вокруг него огромным чешуйчатым кольцом. Огромный, черный, как сама бездна — он взял под защиту существо, которое могло бы целиком поместиться в его пасти. Драконы не знают милосердия в человеческом понимании, но этот жест — кольцо защиты, дарованное тепло — был высшим проявлением их суровой любви. Так они лежали час, а может, и дольше, пока тени башен Харренхолла не удлинились, подобно перстам мертвеца. Но внезапно Дрогон вскинул голову. Его уши, уловившие вибрацию почвы, передали сигнал: топот копыт. Всадники приближались. И в их запахе была сталь, пот и судьба.