III. Рожденный во тьме

Он пришел в этот мир в объятиях вечной тени, в утробе, где не билось сердце матери. Над его головой не рокотало утробное дыхание, пахнущее серой, и ни одна огненная пасть не согревала своим жаром треснувшую скорлупу. Был лишь холодный камень, липкий запах плесени и безмолвное соседство семи братьев и сестер, запертых в своих медных колыбелях. Семь безмолвных стражей, семь спящих богов, чье сияние было ярким, но мертвенно-хладным. Он не ведал, что он восьмой. Не знал, что его темница рухнула не от священного пламени, а от невыносимой тяжести веков. Когда он впервые разомкнул веки, мир остался черным. Слепота драконьего отродья длится семь долгих дней, и в этот час его единственными проводниками были запах и зов тепла. А тепла не было. Лишь могильный покой чаш и дыхание камня. У него не было имени. Ни один человеческий язык не шепнул слова над его головой, ни одна королева не нарекла его в честь павшего героя. В тот миг, когда он впервые разжал челюсти и втянул в себя воздух, он был просто голодной пустотой. Воздух горчил селитрой, как сам мир, но где-то далеко, за пластами земли и руинами, дрожало нечто иное. Сладкое. Манящее. Живое. Тепло. Оно ждало наверху. И он пополз. Когти его, еще мягкие, точно податливый воск, скрежетали по граниту. Крылья, смятые и влажные, висели бесполезным грузом — жалкие лоскуты пергамента, не знавшие ветра. Он был мал, не крупнее приблудной кошки, и чешуя его, покрытая слизью скорлупы, отливала цветом грязного талого снега. Не белизна девственных снегов Стены и не благородная серость дорожной пыли, а цвет вещей, рожденных там, где солнце — лишь лживая легенда. Он лез вверх по узкой трещине, пробитой в теле земли старыми валирийскими трубами, по которым некогда стекали нечистоты великого замка. Камни крошились, осыпались под его весом, он срывался вниз, раздирая нежную плоть о выступы, но упрямо карабкался вновь. Драконье дитя не знает смирения; рассудок и страх приходят позже, а в этот час миром правили лишь два господина: Холод и Голод. И Голод был яростнее. Миновали часы, а может, и дни — во тьме время течет медленно, как смола. Наконец его морда уткнулась в скользкую глину, а следом — в сплетение корней. Живых. Сочащихся теплом. Он вгрызся в них в слепом исступлении, чувствуя на языке горький, вяжущий сок. То была не горячая кровь и не материнское молоко, но в этом соке текла жизнь. Земля подалась под напором когтей. Сверху обрушился ком грязи, а за ним — Свет. То не было золото южного полудня. В Речных землях властвовала поздняя осень; небо, затянутое свинцовыми тучами, казалось старым, иззубренным щитом. Но для слепых глаз и этого было довольно. Он ощутил свет кожей — слабое, рассеянное касание, которое после склепа казалось укусом пламени. Он вывалился в кучу прелой, гнилой листвы у подножия стены Харренхолла. Прямо там, где три луны назад стояла дева в доспехах, прислушиваясь к биению земли. Ни один человек не заметил его прихода. Ни один часовой не поднял крика. Лишь старый ворон, сидевший на обгоревшей балке, склонил голову набок. Черная птица долго смотрела на бледное существо в листве, а затем издала резкий, надтреснутый карк и сорвалась с места, взяв курс на север. Туда, где снег уже вторую седмицу укрывал мир белым саваном, готовя его к долгой ночи.