VI. Знамения

Путь на Север был вымощен не золотом, а замерзшей грязью и костями павших. С каждым переходом через Перешеек воздух становился все более колючим, а небо — свинцовым, точно остывающий металл в кузнечной лохани. Дракон, которого Джон Сноу грел у самой груди, рос с пугающей быстротой, словно сама близость зимы подпитывала его противоестественную жизнь. К тому времени, как шпили Винтерфелла показались на горизонте, Хормион — уже не помещался под плащом. Его чешуя окончательно утратила бледность, став цвета слоновой кости, в которой мерцали синие искры, словно молния поражающее небо. Он не извергал огня. Когда он открывал пасть, чтобы зашипеть на встречных воронов, из его горла вырывался серый туман, пахнущий озоном и старой могилой. Винтерфелл встретил их угрюмым молчанием. Бран Старк ждал у ворот, неподвижный в своем кресле, точно изваяние из чардрева. Его глаза, подернутые дымкой ведения, были устремлены на Джона, но смотрели сквозь него. — Ты принес в дом предков не спасение, брат, — прошелестел Бран. — Ты принес Дракона Пустоты. Третью чашу, которая должна остаться пустой, чтобы мир уцелел. Той же ночью, пока Дейенерис и Джон спорили над свитками, Тирион и Бран спустились в самые темные недра крипты. Там, за гробницами королей, чьи мечи давно превратились в рыжую труху, обнаружились плиты, которых не касался взор мейстеров. Руны Первых Людей, вырезанные с яростью отчаяния, повествовали о существе, что придет, когда «Лед и Пламя истощат друг друга». Дракон Пустоты — существо, пожирающее саму магию. Тирион, держа факел, переводил дыхание, вглядываясь в резьбу. — Эти знаки... это не просто история. Это предостережение. Бран указал на изображение существа, которое не походило на обычного дракона. Оно было соткано из пустоты, а вместо пламени из его пасти изливалась тьма. — Скрипты Старков говорят о Драконе Пустоты, — начал Бран. — В легендах сказано, что когда Великая Зима достигнет своего пика, земля родит «дитя без тени». Он не принадлежит ни свету Лорда Огня, ни холоду Иных. Он — третья сила. Вечный голод, способный поглотить магию обеих сторон. — Пророчество гласит, — Тирион провел рукой по холодной стене крипты, — что Дракон Пустоты — это мост. Но мосты строят для того, чтобы по ним ходили. Вопрос в том, кто перейдет по нему в наш мир. Да помогут нам Новые и Старые Боги... Знамения, о которых говорилось в забытых текстах, стали явью: иней вокруг Винтерфелла почернел, а лютоволки Призрак и Нимерия, пришедшая из лесов - сидели у входа в крипту, не смея выть, словно страшились быть услышанными существом из иного мира. Пока древние тайны пробуждались внизу, в гостевых покоях наверху время замерло по-иному. В камине трещали поленья, но каменные стены все равно дышали холодом. Джейме Ланнистер стоял у окна, глядя на заснеженный двор. Золотая рука казалась непомерно тяжелой. Он чувствовал себя призраком в этом замке, где каждый камень напоминал ему о падении — его собственном и того мальчика, что теперь стал Трехглазым Вороном. Бриенна вошла тихо, без доспехов, лишь в простом шерстяном платье цвета индиго, которое подчеркивало мощь её плеч и нескладность фигуры. Она принесла вино, но руки её дрожали. — Ты думаешь о ней? — спросила она. Её голос всегда был её самым честным оружием. — О Серсее? — Джейме обернулся, его лицо в свете углей казалось маской из изрезанного пергамента. — Нет. Я думаю о том, что мы здесь — в месте, где всё началось. И о том, что под нашими ногами растет нечто, способное сожрать весь мир. Бриенна подошла ближе. В полумраке её лицо, обычно грубое и некрасивое, казалось высеченным из благородного камня. Она положила ладонь на его золотое запястье. — Мы еще живы, Джейме. Он горько усмехнулся и накрыл её руку своей — живой, теплой ладонью. — Клянусь богами, Бриенна... ты — единственное настоящее, что осталось в этой проклятой стране теней. Он привлек её к себе. Поцелуй был со вкусом вина и долгого ожидания, горький и отчаянный. Джейме чувствовал под пальцами жесткую ткань её платья и твердость её мышц. Бриенна была не похожа на женщин, которых он знал раньше: в ней не было шелка, благовоний или лживой неги. Она была соткана из стали и чести, и её страсть была такой же прямой и сокрушительной, как удар меча. Когда они оказались на постели, укрытой тяжелыми шкурами, Джейме отстегнул свой протез. Он не хотел лживого золота между ними. Бриенна не отвернулась; она смотрела на его изуродованное предплечье с той же нежностью, с какой смотрела на его лицо. Их близость была лишена грации южных дворов. Это была битва и молитва одновременно. Бриенна стонала, запрокинув голову, и её кожа, бледная в свете умирающего костра, казалась светящейся. Джейме вдыхал запах её волос — запах мыла, мороза и чистоты. Он целовал её веснушчатые плечи, её широкие ладони, и в этот миг тишина Винтерфелла больше не казалась ему угрожающей. В этом сплетении тел, в хриплом дыхании и жадных руках не было места ни королям, ни драконам, ни теням прошлого. — Останься, — прошептала она, когда пламя в камине окончательно угасло. — Я никуда не уйду, — ответил Джейме, прижимая её к себе. — Пока не придет тьма. А за окном, в ночной тишине, Хормион открыл свои абсолютно черные глаза. На седьмой день он прозрел, как и говорила Мать Драконов. Пока в покоях этажом выше Джейме Ланнистер находил временный покой в объятиях своей Синей Девы, в комнате лорда Винтерфелла воздух был наэлектризован иным жаром. Здесь пахло не чистотой мыла и честным потом, а старой гарью и горькими травами. Дейенерис Таргариен сидела в глубоком кресле, обитом мехом белого медведя. На её коленях, свернувшись плотным кольцом, спал Хормион. Джон Сноу стоял у очага, вороша кочергой угли. Его лицо, всегда хмурое, в этот вечер казалось высеченным из того же обсидиана, что и когти дракона. — Бран говорит, что он не будет дышать огнем, — не оборачиваясь, произнес Джон. — Он говорит, что Пустота не созидает. Она лишь забирает. — Твой брат видит мир как шахматную доску, Джон, — Дейенерис медленно провела ладонью по хребту Хормиона. Дракон не замурлыкал; он издал звук, похожий на звон разбитого льда. — Но я — Матерь. Я чувствую его голод. Это не голод по мясу. Он хочет... тишины. Она встала, осторожно переложив дракона на меховое покрывало, и подошла к Джону. В этом сумрачном зале, среди каменных стен, хранивших память о тысячелетнем правлении Старков, она казалась существом из иного мира — хрупким цветком из валирийского золота, брошенным в снег. — Ты боишься его? — спросила она, касаясь его руки. Джон повернулся. Его глаза, серые и глубокие, встретились с её фиалковым взором. — Я боюсь того, что он во мне пробуждает. С тех пор, как мы нашли его под Харренхоллом, я перестал чувствовать холод. Даже здесь, в Винтерфелле, где стены промерзли насквозь. Я чувствую только этот зов... пустое место там, где раньше была душа. Дейенерис шагнула ближе, сокращая расстояние, которое всегда казалось Джону непреодолимым — пропасть между бастардом и королевой, между долгом и желанием. — Мы оба отмечены этим, — прошептала она. — Я сгорела в костре и родилась заново. Ты умер от кинжалов своих братьев и вернулся из тьмы. Мы — не люди, Джон. Мы лишь тени, которые магия наделила плотью. Её губы, пахнущие чем-то пряным и чужим, коснулись его щеки, проследив линию шрама. Джон вздрогнул. Весь его северный стоицизм, вся тяжесть короны, которую он не просил, рухнули под этим простым касанием. Он обхватил её лицо ладонями, чувствуя мягкость её кожи и стальную волю, скрытую за ней. Их поцелуй был яростным и отчаянным, как схватка двух хищников в зимнем лесу. В нем не было нежности, которой Джейме одаривал Бриенну; это была страсть, рожденная из предчувствия конца. Они сорвали друг с другом одежды прямо там, на медвежьих шкурах перед умирающим очагом. Тело Дейенерис было горячим — почти обжигающим. Под его руками она выгибалась, как лук, и её серебряные волосы рассыпались по темному меху, точно искры. Когда Джон вошел в неё, он почувствовал, как тьма, о которой предупреждал Бран, на мгновение отступила, вытесненная ослепительной вспышкой жизни. Это был союз Льда и Пламени, но не тот, о котором пели в легендах — в их близости было что-то дикое, первобытное, не знающее законов людей или богов. В моменты их экстаза Хормион, лежащий на постели, вдруг открыл свои абсолютно черные глаза. Он не смотрел на них. Он смотрел в потолок, сквозь камни и крышу, прямо в бездонное ночное небо. Когда всё было кончено, и они лежали, тяжело дыша, укрытые тяжелым плащом Джона, Дейенерис прижалась к его груди. — Ты слышал? — тихо спросила она. — Что? — Джон погладил её по плечу, чувствуя, как тепло постепенно уходит из его пальцев. — В тот миг... когда мы были одним целым. Хормион не запищал. Он запел. Но эта песня... в ней не было ни одной ноты. Только тишина. Джон посмотрел на дракона. Тот сидел на краю постели, неподвижный, как обсидиановая статуя. В его черных глазах не отражалось пламя камина. Он впитал последний свет свечи, и покои погрузились в абсолютную, непроницаемую тьму. Первая настоящая ночь Пустоты накрыла Север, и в этой ночи даже драконье пламя казалось лишь тусклым воспоминанием.