VII. Тёмная ночь перед рассветом

Ночь в Винтерфелле была густой и вязкой, точно деготь, и сны, пришедшие в этой непроглядной тьме, не приносили отдыха. Они были сотканы из вины, пепла и голосов тех, кого уже давно поглотила земля. Дейенерис видела не залы замка, а бескрайнюю Дотракийскую степь, залитую багряным закатом. Кони ржали вдали, и запах жареной конины смешивался с ароматом диких трав. Перед ней стоял кхал Дрого. Он был таким, каким она его помнила: огромным, пахнущим медью и костром, с нетронутой косой. Но когда он заговорил, его голос был холодным, как лед под Стеной. — Ты привела в мир тишину, Луна моей жизни, — сказал он, протягивая руку. Но его ладонь была черной, точно обугленная ветка. — Это не дракон. Это могила для нашего народа. Посмотри на свое солнце и звезды. Дени подняла глаза и закричала: в небе вместо солнца зияла дыра, такая же черная, как глаза Хормиона. Джейме грезил о Красном Замке. Он шел по залу, и звон его золотой руки о доспехи эхом отдавался от стен. Впереди, на Железном Троне, сидела Серсея. Она была прекрасна и безумна, в платье цвета львиной гривы. — Ты предал нас, Джейме, — прошептала она, и из её глаз вместо слез потекла густая сажа. — Ты лег в постель с чудовищем, чтобы забыть меня? Но я всегда буду здесь. Она потянулась к нему, и её кожа начала осыпаться, открывая под собой не плоть, а пустоту. — Твой дракон не дышит огнем, брат. Он дышит забвением. И скоро мы все станем им. Тириону снился Утес Кастерли. Его отец, Тайвин Ланнистер, сидел в своем кабинете и писал письмо. Он не поднял глаз, когда сын вошел. — Ты всегда был мастером находить бесполезные вещи, Тирион, — ровным, безжизненным голосом произнес Тайвин. — Ты думал, что свиток Гориона даст тебе власть? Ты лишь открыл дверь для зверя, которому не нужно золото. Ему нужна всякая жизнь существующая в Семи Королевствах. Тайвин поднял голову, и Тирион увидел, что вместо рта у отца — черная трещина, из которой сочится мороз. — Ты убил меня из арбалета, карлик. Но этот дракон сотрет саму память о том, что я когда-то жил. Ты совершил величайшее преступление — ты уничтожил наше наследие. Сны оборвались внезапно, словно нить, перерезанная кинжалом. Над Винтерфеллом проревел рог. Низкий, протяжный звук разнесся над заснеженными полями, заставив коней в конюшнях биться в исступлении, а драконов — вскинуть головы. Это не был призыв к бою. Это был сигнал о прибытии. Джон Сноу, первым выскочивший во двор с Когтем в руке, увидел, как тяжелые ворота медленно расходятся. Снаружи, окутанные вихрями поднявшейся метели, стояли всадники. Впереди, на белом как призрак коне, сидела Санса Старк. Её рыжие волосы горели на фоне зимнего неба, а лицо было бледным и суровым. На плечах её покоился тяжелый плащ, отороченный мехом лютоволка, и во взгляде её была сила, которой не знала ни одна королева до неё. Рядом с ней, едва заметная в тенях, сидела на вороной лошади Арья. Она была одета в дорожную кожу, а на боку её, вопреки всем законам леди, висела Тонкая Игла. Её лицо не выражало ничего, кроме холодной решимости, но глаза лихорадочно блестели, когда она увидела Джона. — Север помнит, — произнесла Санса, и её голос перекрыл свист ветра. — Но Север также видит. Она перевела взгляд на балкон башни, где располагались покои Лорда Сноу, где стояла Дейенерис, и на черную тень Хормиона, который расправил свои крылья за её спиной. — Мы пришли не для того, чтобы преклонять колена, — добавила Арья, и её рука непроизвольно легла на эфес клинка. — Мы пришли спросить, почему над Винтерфеллом погасли звезды. И что за тварь вы привели в наш дом. Над Винтерфеллом повисла тишина, какую можно встретить лишь в могильном склепе после того, как последний факел догорит до конца. Метель, еще мгновение назад хлеставшая стены замка ледяными бичами, внезапно утихла. В этом противоестественном штиле, под немигающими взорами сестер Старк и застывшей на галерее королевы, из белесого тумана проступили двое. Они не крались, подобно теням, и не скакали, подобно призракам. Копыта их лошадей тяжело и отчетливо вминали свежий снег, а из ноздрей зверей вырывались густые клубы пара. Сир Джорах Мормонт ехал первым. На нем был тот же желтый камзол, в котором он сражался под стенами Винтерфелла, но ткань казалась слишком новой, лишенной пятен крови и пота, точно только что из-под рук портного. Его лицо, всегда напоминавшее дубленую кожу, было чистым; шрамы разгладились, а глаза светились ясной, пугающей чистотой. Следом, лениво покачиваясь в седле, ехал Бронн Черноводный. Он выглядел так, будто только что покинул бордель в Королевской Гавани: щетина аккуратно подстрижена, на губах — всё та же наглая ухмылка, от которой у лордов чесались руки. — Джорах? — Голос Дейнерис надломился, точно тонкий лед. Она сделала шаг к краю балкона, и пальцы её до белизны впились в обледенелый камень. — Но я... я держала тебя. Ты умер у меня на руках. Твоя кровь была на моих ладонях. Мормонт медленно спешился. Его движения были точными, но какими-то механическими, словно он заново учился управлять собственным телом. Он посмотрел на свои руки, потом на королеву. В его глазах не было привычного обожания — лишь глубокое, мучительное замешательство. — Я помню тьму, кхалиси, — произнес он, и голос его, низкий и хриплый, эхом отозвался от серых стен. — Помню холод старых богов и запах пепла. А потом, только тишина. Я очнулся в Волчьем лесу три дня назад. На мне не было ни царапины. Я помню, как любил тебя - но не помню, почему. Я не помню вкуса любви - она кажется мне чужим сном. Бронн, спрыгнув на землю с привычной легкостью, подошел к застывшему Тириону. Он похлопал карлика по плечу, но удар оказался тяжелым, точно по нему ударили мешком с песком. — Ну чего уставился, полумуж? — Бронн оскалился, но его глаза оставались неподвижными, как стекляшки. — Я помню, что ты задолжал мне замок. Помню, как летел с моста или чего-то там еще... честно говоря, в голове всё как в тумане после хорошей пьянки. Только вот странное дело: я не чувствую вкуса вина. И не чувствую страха. Совсем. — С ними что-то не так, — Арья Старк не сводила руки с эфеса Иглы. Она обошла Джораха кругом, принюхиваясь, как волчица. — Они не пахнут смертью, — Безликая помедлила, отходя назад от нежданных гостей, — Но они и не пахнут жизнью. Они пахнут... ничем. Так пахнет воздух в грозу до того, как ударит молния. Хормион, сидевший на кресле возле погасшего камина в покоях Сноу, вдруг вылетел в распахнутое настежь окно балкона, заставив Дейенерис отскочить в сторону. Его чешуя запульсировала фиолетовым светом. Дракон Пустоты не зашипел — он издал протяжный, вибрирующий звук, похожий на песню кита. Он застыл в воздухе рядом со старым верным войнам, потянувшись мордой к Джораху, и когда его нос коснулся щеки рыцаря, по двору пронесся низкий гул, от которого задрожали стекла в окнах. Фигура Джораха на краткий миг подернулась дымкой, став прозрачной, — сквозь его грудь на мгновение блеснули огни факелов, — а затем он снова обрел плоть. — Они не воскресли, — прошептал Бран Старк. Его кресло стояло в тени холодных каменных стен внутреннего двора Винтерфелла, и сам он казался частью древнего камня. — Пустота не умеет возвращать ушедших. Она лишь копирует. Она соткала их из памяти мира, из твоих чувств, Джон, из твоей скорби, Дейенерис. Это не люди. Это наброски, созданные Хормионом. Его первые попытки осознать, что значит иметь форму и вес. Попытка осознать, что такое человек. Джорах Мормонт посмотрел на свои ладони с неприкрытым ужасом. — Я чувствую, как течет кровь по моим жилам, — прохрипел он. — Но когда я закрываю глаза, я вижу лишь пустоту. Я не помню лица моего отца. Я знаю, что он был Старым Медведем, но его образ стерт, будто рисунок на песке.  Бронн рассмеялся, но в этом звуке не было веселья — лишь лязг стали о сталь. — Значит, я — просто дорогая подделка? Ну что ж, Бес, по крайней мере, я всё еще помню, как убивать. И если этот крылатый кошмар «вылепил» меня из пустоты, значит, у него на меня большие планы. Тирион робко коснулся рукава Бронна. Ткань была настоящей, грубой и шершавой. Но под ней билось сердце, которое не знало страха, и жила душа, лишенная желаний. Джон Сноу посмотрел на Хормиона. Дракон Пустоты взирал на «воскресших» с холодным, почти божественным интересом.  — Они — часть его, — подытожил Джон, и тяжесть его слов была созвучна наступившей зиме. — Если исчезнет дракон, исчезнет и их бытие. Мы привели в Винтерфелл не союзника. Мы привели отражение нашей собственной боли, обретшее плоть. Над замком вновь закружился снег, но теперь он был угольно-черным. В Винтерфелле стало на двух живых людей больше, но каждый из присутствующих чувствовал: с этого момента грань между реальностью и вымыслом истончилась до предела. Пустота начала переписывать историю Вестероса, возвращая тех, кого нельзя было вернуть, и забирая у них то, что делало их людьми.