Глава 1. Все тёмные, разбитые места

Леви вцепился в поручень, не отрывая взгляда от буйства стихии за иллюминатором. Море и шторм сливались воедино, переплетённые ливнем в бесконечную клубящуюся серую пелену. Грузовое судно взобралось на очередной вал, и Леви упёрся ногами в палубу. Пол резко накренился влево, и по стеклу хлестнул солёный водяной заряд — звук напоминал оружейную очередь. Морская вода смешалась с дождём, затекая под дверь. За считаные секунды ботинки промокли насквозь, и тесное помещение наполнилось запахом соли. Беспрерывные раскаты грома и грохот волн пульсировали в висках, прерываемые лишь… Тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук. Стиснув зубы, Леви злобно уставился на Ханджи. Командор устроилась в небольшой нише с кипой бумаг, крепко прижатой к бедру. Она внимательно изучала их: нахмурив брови, бормоча себе под нос и машинально постукивая ручкой по зубам. Непрерывно. Раздражающе. Тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук. Леви отделяли от выбивания пары жемчужно-белых зубов Ханджи всего два мгновения и два шага, но эти рапорты о повышении нуждались в подписи командира. Нужно было поскорее спихнуть их с рук. И, конечно же, чёртова четырёхглазая выбрала именно этот момент для бумажной работы: посреди воды, на корабле, во власти бездонных штормовых валов, по пути домой с вражеской территории. — Надо было сделать это до отплытия, — буркнул Леви. — Если промокнут, на этот раз переписывать будешь сама. — Ой, да ладно тебе, Леви. Я уже извинилась за ту маленькую оплошность с экспериментом с плесенью. — Ханджи метнула на него выразительный взгляд. — И, хотя я ценю, что ты переписал их для меня, я должна их прочесть, прежде чем подписывать. Челюсть Леви дёрнулась. — Последние десять минут ты лишь делала вид, что читаешь эту страницу, четырёхглазая. Ханджи указала на повязку, не отрывая взгляда от бумаг. — Теперь — трёхглазая. И я не притворяюсь. Я ищу. — Что именно? — Скрытое дополнение. — Ханджи нацарапала подпись и наконец перевернула страницу. — Дополнение к чему? — К отряду, состоящему из одного низенького ворчливого засранца. Упустила момент. Уже слишком поздно. У Леви запульсировало в висках, когда он повернулся к иллюминатору. — Никаких дополнений нет. Просто подписывай. — Кто-то сегодня не в духе. — Командор вошла в ритм: просмотреть, подписать, перевернуть страницу. — Не готов к тому, что твой отряд упорхнёт на свободу? — Был готов ещё месяцы назад, когда в первый раз отдал тебе эти бумаги. Гром прокатился по стенам. Чуть тише Ханджи спросила: — А ты не будешь скучать по тому, как командовал ими? Ты был их командиром… — Нет. Скучать он не будет. Леви изжил свою полезность в качестве их капитана много лет назад, да и раздавать приказы теперь приходилось редко. Они уже способны позаботиться о себе сами. И всё же повышение всего его отряда породило в животе гнилостный узел. Сам факт, что они прожили достаточно долго, чтобы получить капитанские звания, противоречил всем прежним катастрофам, которые преследовали прошлые отряды Леви. Он прикусил язык. Даже после недели, проведённой в столице Марли, солдаты всё ещё были живы. Ютились в тесных кубриках на нижней палубе по пути домой. Ни потерь, ни серьёзных неудач. Не считая этого шторма. Предзнаменование. Сумма всех промахов в Либерио. Вселенная снова играла с сознанием Леви, убаюкивая его ложным чувством безопасности. И он не купится на это. Что-то не так, что-то… — Всё. Ты лишился всех привилегий на пинки в отношении 104-го. Кроме Эрена, разумеется. Государственное оружие, видите ли, не повышают. — В голосе Ханджи прозвучало облегчение, резко контрастирующее с дождём, хлеставшим по стёклам. Она свернула бумаги в трубку и убрала во внутренний карман куртки. В бронзовых глазах сверкнул острый, как лезвие, блеск. — У тебя есть равные, Леви. Впервые за долгое время. Равные по приказу командования, но всё же равные. — Им ещё предстоит согласиться, — ответил он. — Согласились и пересогласились, дорогой Леви. Хотела избавить тебя от головной боли, так что встретилась с каждым из них наедине до того, как мы отправились в Либерио. Все дали добро — неофициально, разумеется. Но я попросила их хранить молчание, пока бумаги будут оформляться. Однако… Плечи Леви напряглись. Этот тон — ловушка. И то, что Ханджи избавит его от головной боли, обычно предвещало куда более сильные мигрени в будущем. — У меня были накладки по расписанию с Микасой — она всё время помогала тебе с тренировками, так что была страшно занята, и, само собой, за последние несколько недель не нашлось ни минуты… — Чушь. Чтобы поговорить с Микасой, у Ханджи была в распоряжении скучная двухнедельная поездка в Марли на роскошном крейсере. В глазах заплескалось злорадное ликование; она продолжала невозмутимо болтать, ничуть не смутившись. Сумасшедшая. — Я подумала, что это станет отличным началом вашему совместному капитанству, если ты сам сообщишь Микасе новость. Напряжение в челюсти Леви могло бы свернуть Ханджи шею. — Разумеется, ты подумала. Чего добивается Ханджи этой уловкой? У Ханджи была масса возможностей, по нескольку раз в день и почти каждый день, наблюдать за его рукопашным боем с Микасой. Вероятно, поэтому она и выбрала кабинет с видом на тренировочный плац — чтобы собирать данные для своих умозаключений. Нет способа официально запросить иммунитет от бредней Ханджи у вышестоящего начальства, но, как правило, Леви хотя бы понимал, в чём заключаются эти бредни. Потеряла всех своих питомцев-титанов — вот и переключилась на ближайших аномалий. А может, и того хуже — ударилась в сентиментальность. Принимая «равных по званию» и «друзей» за синонимы. Ярость шторма кренит судно на левый борт, и Леви меняет стойку. Очередная волна обрушивается за борт, разливаясь по палубе. — Сделай мне одолжение, Леви. — Нет. — Судя по моим наблюдениям, вы с Микасой хорошо работали в паре. По крайней мере, никто из вас не убил другого с тех пор, как вы начали тренировать новобранцев, — отметила Ханджи, скрещивая руки. — И довольно неожиданно — основываясь на моих прежних теориях — я бы даже сказала, что между вами существует… неохотное уважение. Так что меня заинтересовало твоё сопротивление по поводу вашего совместного капитанства. Дело именно в ней? — добавила она. — Не то чтобы это как-то повлияло на мой приказ. Это исключительно ради удовлетворения моих… интересов. Интересы на языке Ханджи означают: умозаключения. Наборы информации. — Это лишнее, — сказал Леви. — Она и сама способна руководить тренировками с УПМ. — Пока ты сражаешься… с кем? С ветром? — Ханджи посмотрела на него так, будто у него винтик в голове разболтался. — Поправь меня, если ошибаюсь, но разве она не начала помогать с рукопашным боем, чтобы демонстрировать приёмы, не ломая хрупкие косточки наших новобранцев? Которых теперь сотни. Рекруты текут из всех щелей с тех пор, как мы истребили всех чистых титанов на Парадизе. А кто лучше обучит все эти горячие, жаждущие крови тела, чем наши прославленные ветераны? Совместная капитанская структура охватывает самые разные аспекты. И ты согласился с протоколом на реорганизационном слушании. И он жалел об этом почти каждую секунду. — Тогда ты забыла упомянуть, что меня тоже включили в эту реорганизацию. — Ах да, ну... — Ханджи почесала затылок и бросила взгляд на шторм, а затем на Леви. — У меня просто вылетело из головы сказать тебе до собрания. Я была очень занята распределением заданий. Особенно твоего. — Единственное, что у тебя «вылетает из головы», — это здравомыслие. Над головой вспыхнула молния, ветер завывал в щелях двери. Ханджи спросила: — Тебе хоть капельку не любопытно, почему я выбрала именно её в со-капитаны? Леви почувствовал четырёхчасовой разбор «научных» методов Ханджи и промолчал. К тому же он знал: Микаса была равной ему в рукопашном бою и владении снаряжением УПМ. Быстрый стратегический ум и достаточно целеустремлённости, чтобы возглавить мрачную, но чрезвычайно эффективную армию. Ему не нужны были пространные рассуждения Ханджи, чтобы это подтвердить. И его молчание — это всё, что нужно было Ханджи. — Учитывая твоё непробиваемое упрямство, тяжёлый нрав и талант к запугиванию, мне нужен был кто-то, кто сравняется с тобой в способностях и кто будет возражать тебе без страха, когда ты ведёшь себя как придурок. У Микасы есть эти качества. Что-то дёрнулось в груди Леви, и он напрягся. Готовясь к новой волне — то ли морской, то ли словесной — он не был уверен. — Ты можешь презирать мой выбор сколько угодно, но дело сделано. Вы эффективно работаете сообща, и этого не отрицать. — Голос Ханджи понизился, стал официальным. — Она достойная ровня, Леви. Поэтому я предлагаю тебе надкусить лимон и смириться, кислый ты ублюдок. Решимость спорить угасла. Ханджи права, и уже один этот факт раздражал его, но другая правда — что Микаса действительно являлась его ровней — вгоняла мысли в хаос. Равные ему были последним, в чём он нуждался, когда голова до сих пор пульсировала при мысли о его последнем истинном равном: его бывшем командоре. Не «твой», напомнил он себе. Человек, который был в равной степени бесячим, высоким, дьявольски привлекательным и мёртвым. Человек, которому Леви до сих пор должен два обещания. Вода плескалась под дверью, забрызгивая бескровные клинки, спрятанные в ножнах на поясе Леви. По-прежнему отполированные, как и неделю назад, незапятнанные кровью. Он вновь не сдержал своё первое обещание бывшему командору. Откажись от своей мечты и умри. Уведи этих новобранцев в ад, и я обещаю тебе: я уничтожу Звероподобного титана. За последнюю неделю терпение Леви истончилось до предела. Зик спал под крышей — тёплый, дышащий, — пока Эрвин Смит лежал в могиле, холодный. Ничего, кроме костей, пыли и земли. Но Леви подчинялся приказам. Они находились в Либерио не ради охоты на Зика, но его день настанет. Второе обещание Эрвину Смиту — человеку, а не солдату — преследует его так же, как время разрушает всё: неумолимым, жестоким движением вперёд. Затеняет каждое мгновение бодрствования, нависает над бессонными ночами. — Не как твой командор, а как... я. Я попрошу тебя ещё об одной вещи. Возможно, о том, о чём не стоило бы. Но... мне нужно твоё слово, Леви. — Тебе нужно моё слово, когда у тебя есть мои клинки? — Твоё слово — одна из немногих истинных вещей, что я познал в этом мире. И Леви дал это слово. Несмотря на чудовищно сентиментальную и совершенно невозможную природу просьбы Эрвина. Не мог отказаться — не тогда, когда Эрвин так глубоко засел у него под кожей. Эрвин знал, что просит невозможного. Знал, что это привяжет Леви к мёртвому человеку. Теперь уже, похоже, навечно. Бесячий белокурый ублюдок. Настойчивость Ханджи на совместном капитанстве была чудовищным напоминанием о том, что он годами игнорировал второе обещание. Засунул его глубоко в грязь, рядом с гробом Эрвина. Но навязывание со-капитана не изменит того факта, что Леви одинок, что носит врождённый талант к насилию, который изолирует его от тех, о ком он заботится, и никогда не защищает их надолго. И, судя по всему, носит врождённую потребность давать обещания, которые не может сдержать. После месяцев уговоров он сдался и пообещал своему предыдущему отряду, что поужинает с ними после миссии по поимке Женской особи. Никто из них не выжил. Слишком мало, слишком поздно. Изабель и Фарлан: обещание жить вместе на поверхности. Ни один из них не достиг истинной свободы прежде, чем титан разорвал их на куски. И всё потому, что его не было рядом, чтобы защитить их. Матери: клятва вернуться с лекарством до наступления темноты. Вернулся домой раньше срока и нашёл холодную постель, холодное тело. Комната воняла разбитой бутылкой и пролитым змеиным маслом ещё несколько недель после. Единственная правда, которую несёт моё слово, — это смертный приговор. Именно поэтому Зик гарантированно умрёт от его рук. Насилие — вот его место в этом мире, но оно не гарантирует безопасность тех, кто ему дорог. Тех, кто на его попечении. Его равных. Совместное капитанство — надвигающаяся катастрофа, такая же кровавая и неизбежная, как восход и закат солнца. Если они с Микасой будут сотрудничать теснее, возрастут шансы того, что он сорвётся и начнёт давать идиотские обещания. А пообещать ей что-либо — значит поставить под угрозу её шансы увидеть следующий восход. Неважно, насколько она способна — ошибки, жертвы и выборы всё равно случаются, даже с равными. Эрвин доказал это. И однажды, одним летом, Леви отдал ему своё сердце. Пообещал Эрвину, что всегда будет рядом, если тот когда-нибудь этого захочет. Посвятил свои клинки бывшему командору, но эта любовь и обещание остались в прошлом. И вот чем это кончилось для Эрвина. Возможно, он слишком остро реагирует на эти повышения по службе. Скорее всего, ничего не изменится. Теперь ему легко ужинать в одиночестве и отказываться от приглашений посидеть у костра. Если не считать угрызений совести из-за второй клятвы — тиканья, которое постоянно звучит в глубине черепа. Держи Микасу на расстоянии. Убей Зика. Всё просто. Ничем не отличается от того, что он делает сейчас. Именно так всё и должно быть. Правда, Эрвин? В груди вспыхивает неуверенность, когда он вглядывается в бурный, безмолвный пейзаж. Тот не давал ответов. Корабль был лишь крошечной точкой, зажатой между двумя берегами. Бело-серебристая молния разрезала небо, на миг раздвигая тучи. Шторм почти мгновенно затих, корабль поскрипывал. Они наконец достигли центра бушующего муссона. Сквозь облака открывался проблеск западного горизонта. Солнце садилось, заливая низко нависшие тучи кровавым ожерельем лучей. Стена за спиной Ханджи содрогнулась от удара — где-то снаружи с грохотом распахнулась дверь на нижнюю палубу. Ханджи вскочила на ноги, готовясь к бою, и выглянула в окно. Из-под палубы выскочила темноволосая фигура и стремглав помчалась вперёд. Микаса. Со-капитан. Равная. Взлетела на леер грузового судна — одно неверное движение, и её сбросит за борт. Он видит это. Её талию. Никакого УПМ. Адреналин вонзился под кожу Леви. Он ногой вышиб дверь и выбежал под возвращающийся ливень в тот самый миг, когда закат испустил предсмертный вздох. Красное сменилось серым — пробуждаясь, шторм снова оживал. Леви нажал на спуск крюка, и тот впился в перила прямо под тем местом, где стояла Микаса. Нажал снова. Она прыгнула за борт и исчезла из виду. Крюк потянул его к краю, и Леви заскользил на боку, прижимаясь левым бедром к палубе, когда тело понесло к борту судна. Стальной трос тут же впился в кожу — на языке появился привкус соли и горелого металла. Стиснув зубы, он нажал на спусковые механизмы сильнее, чем следовало, — от перегрузки те задрожали под пальцами. И всё равно недостаточно быстро. Леви проскользнул под перилами в пустоту. Ледяные капли ливня хлестали по лицу, но он успел заметить прядь тёмных волос, скрывающуюся под поверхностью воды внизу, в самой гуще волн. Наклонился в ту сторону — ветер ревел в ушах, пока он падал вслед за ней. Океан колыхался, переливаясь из одной формы в другую — то колыбель, то пика — цвета могильных плит. Её могильная плита. Ханджи подписала бумаги меньше минуты назад, а потенциальный со-капитан уже мог быть потерян. И ничто не ранит так сильно, как пустая могила. Ты же даже плавать, блядь, не умеешь, идиот. Ледяной удар воды едва не вышиб из него дыхание, но он сдержал его. Леви помнил, что у него есть всего несколько секунд, чтобы найти её, пока она не исчезла навсегда, — но вокруг была лишь темнота подводного течения. Ты ошибался, Эрвин. Никакой правды. Никаких путей. Никаких товарищей. Никакого путеводного света. Лишь беззвездная тьма, окутывающая его, такая же, как в день его рождения... А затем, окутанная тенями, к нему протянулась бледная серебристая рука.

***

Сжимая маленький клочок бумаги, рука Микасы дрожала. Перечитала послание снова, но едва ли это было посланием — всего два слова, написанные почерком Эрена. Оставь меня. Корабль качнулся, и она оперлась о стену. Прошло всего два часа с тех пор, как они покинули порт Либерио, но комната Эрена была пуста, а его сумка исчезла. Она думала, что он с Армином, но Армин стоял в дверном проёме с побледневшим лицом. Они должны были вернуться домой вместе, должны были поужинать отрядом в комнате Армина, но единственное, что осталось от Эрена, это... Оставь меня. Микаса вложила бумажку в руку Армина и замерла в ожидании. Чего-то логичного, объяснения, хоть чего-нибудь. Что-угодно. Пожалуйста. Рот беззвучно открывается и закрывается; глаза, полные ужаса, впились в записку — словно он пробуждается от полубеспамятного кошмара. — Армин. Скажи мне… скажи, что он не… — Микаса коснулась шарфа, свободно обёрнутого вокруг шеи. Голос был тих. Жалок. — Скажи, что он где-то рядом. Кадык Армина дёрнулся, и он качнул головой, умоляюще глядя на неё. Он не мог дать ей тот ответ, в котором она нуждалась. — Почему я… почему я не… — Армин схватился за голову. — Микаса, это моя ви… Корабль застонал, кренясь на левый борт, и бросил Армина прямо в объятия Микасы. Она схватила его за плечи, возвращая в равновесие, — и скользнула мимо, в коридор. Шаги эхом разнеслись по проходу. Эрен всегда был недосягаем, но никогда — вот так. Микаса заставила себя вынести жестокую реальность, прочувствовать слова: Эрен в Либерио. Один. В окружении врагов. Следуя указателям, она свернула за угол к верхней палубе. Коридор накренился влево; фонари раскачивались на крюках. Микаса неуклонно шла вперёд. Поправила шарф и туже затянула его. Приглушённые голоса тянулись следом, но она цеплялась за одну-единственную мысль, которая заглушала их все. Добраться до Эрена. Ещё один поворот налево, и Микаса оказалась лицом к лицу с лестницей на верхнюю палубу. Океанская вода низвергалась по ступеням водопадами. Она направилась наверх — холодок полз по коже, а в памяти вспыхивали обрывки утра. Глаза Эрена были пустыми, когда отряд шёл к порту Либерио. Его маскировка грузчика делала его похожим на незнакомца. Он почти не проронил ни слова за завтраком. Ни слова на утреннем совещании. Судно Хизуру во всей своей красе покачивалось у пирса. Спасательные шлюпки, свисая с правого борта, мерно болтались на ветру. Эрен поднялся по погрузочному трапу на палубу, пока Микаса стояла на причале внизу, всматриваясь в него и ожидая, что опасность выползет из громады судна справа или из воды. Эрен остановился на верхней ступени трапа и обернулся к ней. — Ты идёшь? — спросил он. Волосы на её шее встали дыбом. Угроза рядом? Вражеская слежка? Что-то, что она упустила? Микаса бросила взгляд через плечо на кристально чистую воду. Ничего. Они возвращаются домой. Солнце стояло высоко и ярко светило, когда она поднялась на борт. Воспоминание обожгло её, вспыхнув в крови, когда Микаса ногой вышибла дверь на палубу. Та с оглушительным грохотом врезалась в стену слева, и всё тело натянулось, словно тетива. Обрушившийся сверху дождь мгновенно промочил одежду и волосы. Ты идёшь? Эрен никогда не оборачивается, чтобы проверить, идёт ли она за ним. Всегда шёл вперёд: без неё, без Армина, всегда чуть недосягаемый. Но в тот день он обернулся. Он подождал. Чтобы убедиться, что ты поднимешься на борт. Чтобы сплести противоречивую ложь. Одну для неё: он помогает Армину с грузом. Другую для остальных: он будет с Микасой, если кому-то понадобится до ужина. А потом просто ускользнул. Яркая вспышка и удар грома окрасили её зрение в красный цвет. Микаса бросилась к борту судна. Развернуться на грузовом судне не так-то просто. Однако она может отправиться на одной из спасательных шлюпок. Армин предупредит командора и капитана, и судно догонит её. Но каждая потраченная секунда — это ещё одна капля крови Эрена, которая может пролиться. Микаса взобралась на леер и уставилась на пенящиеся зубы океана, его яростные, кружащиеся течения. В своей смертоносности он был завораживающим. И это — ничто. Шторм, это расстояние — всё, что их разделяет, такое ничтожное по сравнению с бушующим в ней огнём. Добраться до Эрена. Оставь меня. Боль от таких маленьких слов толкнула её с поручней вперёд, к западному горизонту. Рука скользнула к поясу, сжимая… Пустоту. Не за что ухватиться, никакого снаряжения УПМ. Никакой спасательной шлюпки в поле зрения. Ошибка, которая отдалась в костях, когда вспышка адреналина прожгла конечности. Голос Армина прорывается сквозь какофонию шторма и исчезает за шквалом грома и волн, когда она летит вниз. В голове проносится воспоминание: Армин следует за ней и тонет. Не надо, Армин. Пожалуйста. Я не могу потерять… Микаса врезалась в воду, ударяясь так же сильно, как о стену Мария, и боль вытеснила ярость из крови. Каждый судорожный вдох обжигал лёгкие. Она вцепилась себе в шею; шарф перекрутился и сдавил горло, превратившись в тугую удавку — нарастающая паника затягивала его всё туже. Пока она барахталась, подводное течение размыло верх и низ, бездна — сверху и снизу. Воспоминание о доках поглотило её целиком. Она стоит на пирсе, глядя на Эрена. — Ты идёшь? Солнце стояло высоко. Но тень Эрена тянулась вдоль всей погрузочной аппарели, касаясь её ног. Когда Микаса оглянулась через плечо, уверенная, что вот-вот почувствует холодное прикосновение вражеского дула к затылку, она увидела нечто худшее. У неё не было собственной тени. Словно она была бесформенна. Пуста. Под водой кровь, кости и кожа сливались воедино. Вязкая тяжесть — вот всё, чем она стала. Океанская бездна вшивала себя в её тело: две пустоты растворялись друг в друге, исчезая. Из тьмы вырисовалась фигура, и Микаса потянулась к ней. Несмотря на то что она — ничто, и… Тень нельзя удержать. Это тщетная попытка не умереть. Но подобное существование — это боль, глубина одиночества, пронизывающая до костей, леденящая… Крепкая хватка на талии потянула Микасу в ту сторону, где, как ей казалось, был низ, и приглушённые океанские глубины уступили место грому, ветру и металлическому звону убирающихся тросов УПМ. Мир накренился, и она врезалась в чьё-то тело, скатываясь на нечто твёрдое, мокрое, холодное… на палубу корабля. Кто-то… — Дыши, идиотка. — Этот резкий, знакомый голос. — Я сказал: без потерь. Это включает и утопления. Напряжение на шее исчезло. Когда она попыталась избавиться от ужасного давления в желудке, пальцы наткнулись на две руки прямо под грудиной. Руки вдавливались в неё снова и снова, пока жгучая кислота не поднялась по горлу… Микаса перекатилась на бок, извергая из себя воду. Кашель перешёл в удушье, и её выворачивало снова и снова, пока горло не засаднило, а носоглотка не начала щипать. Капитан должен узнать. Разворачивайте. Разворачивайте корабль, Эрен… Эрен… Ни звука не вырвалось наружу. Рука, обхватившая талию, напряглась, когда капитан рывком поставил Микасу на ноги. Ноги тут же подкосились, и мужчина выкрикнул приказ прямо ей в ухо. Замолчи. Всё слишком громко — к голосу Леви присоединяются и другие. Должно быть, она спит и видит сон; мгновения проносились мимо, но снова раздался низкий, настойчивый голос капитана. — Эй, отродье, не отключайся… Этот тон словно мольба. Словно… страх? Неужели он… беспокоится? Тело задрожало, и всё снова стало слишком холодным — дышать было больно. Рука капитана впилась в бок. Ещё гром, голос Армина, запах Саши, её мимолётное тепло. Потом шума становится меньше, звук дюжины шагов, спускающихся по тесной лестнице. Жан и Конни, ещё размытые силуэты незнакомых людей. Две руки поднимают её и несут. Голос Леви у самого уха. Тихий, но свирепый, как и подобает ему. — Не смей умирать у меня на руках. Руки исчезли, и левый бок пронзил холод. Снова огонь поднимался по горлу, снова и снова. Сознание соскользнуло обратно: к дереву Эрена в Шиганшине, туда, где он отдыхает… Но Эрена нет под деревом. Тень заслоняет её. Она оборачивается, взглядом скользя по краям этой тени — туда, на вершину Стены Мария, где на самом краю стоял Эрен. Его тень ползла вверх по ногам, по торсу, по шее, выжимая воздух из лёгких, пока она не сдалась цепкой темноте.

***

Сквозь тьму сначала пробилось тепло. Затем рыжеватый свет лампы, отбрасывающий слабое сияние на тесное пространство. Вдоль стен громоздились ящики. Единственный иллюминатор открывал лишь непроглядную темноту. Мешок с вещами и шарф — аккуратно сложенный — лежали на полу справа. Корабль мягко покачивался на волнах; койка под ней была жёсткой и неудобной. Микаса моргнула, прогоняя размытость, и попыталась сесть, но одеяло не давало этого сделать, укутывая её, как погребальная пелена. Стиснула зубы, преодолевая боль в руках, и скинула одеяло. Пульсирующая боль в голове медленно сшивала кошмар воедино. Эрен ушёл за сотни миль отсюда, один. А она была... Глупой. Безрассудной. Бессильной перед морем, небом, расстоянием. И без капитана она могла бы… Не смей умирать у меня на руках. Эти слова казались частью какого-то безумного, туманного сна. Выдумкой. Но стыд и поражение, раздирающие грудь изнутри, были слишком реальны. Где была моя голова? Она ни на миг не задумалась о собственной безопасности, о том, что даже если бы ей удалось добраться до спасательной шлюпки, выжить было бы невозможно. Даже до этого не додумалась. А что, если бы Армин последовал за тобой? А что, если бы капитан… — Похоже, мертвецы всё-таки просыпаются. Капитан Леви сидел на стуле, скрестив руки и ноги, загораживая дверь. Мерцающий свет подчёркивал тёмные круги под глазами, серо-голубые зрачки смотрели пронзительно и внимательно. Он кивнул на небольшой ящик, стоявший рядом с лампой. Внутри лежали шесть фляг. — Доктор сказал выпить до утра. Оказывается, лёгким не нравится, когда в них попадает морская вода. Они ссыхаются, капризничают и страдают от обезвоживания. Микаса взглянула на фляги и заколебалась. — Твой выбор. Мучить себя или нет. Она впилась в него испепеляющим взглядом и медленно откупорила первую флягу. Каждая мышца болела, даже самая мелкая. Когда чистая вода коснулась языка, холодное облегчение смыло всю сдержанность и сомнения. Осушив первую флягу, она жадно припала к следующей, забывая о том, что нужно дышать, и давилась, когда вода попадала не в то горло. Каждый приступ кашля отдавался болью в животе. — Тц. Не вдыхай это, — сказал Леви, поднимаясь с места и присаживаясь на корточки рядом с ней. Он достал из кармана сложенный чистый носовой платок и протянул ей, забирая флягу. Микаса отвернулась, кашляя в ткань; глаза слезились, рёбра ныли. Каждый новый приступ являлся лишь её виной, и она была благодарна за то, что есть возможность спрятать стыд в платок. Когда кашель наконец отпустил, она ожидала увидеть, как капитан с отвращением поджимает губы, но выражение лица было… спокойным. Даже немного сочувствующим? Она хрипло выдавила из себя: — Спасибо. Леви закрутил флягу и поставил в ящик. — По одной в час достаточно. Это не гонка. Когда Микаса попыталась приподняться выше, резкая боль пронзила грудь. Она судорожно вздохнула и немного опустилась обратно. Шипя от боли, приподняла рубашку и осмотрела рёбра. Лиловый полумесяц синяка опоясывал низ левой груди. Кожа была не повреждена, но… — Несколько ушибленных рёбер из-за удара о воду, но, по словам врача, серьёзных травм нет. Правда, о твоих мозгах он ничего не сообщил, — пробормотал Леви, отведя взгляд и вернувшись на своё место. В голове вспыхнула крошечная искра раздражения, но Микаса придержала язык. Мужчина заёрзал на стуле, уставившись в пол, на скулах выступили желваки. Она поняла, что пялится на него. А он намеренно отводит взгляд от… Чёрт. Микаса натянула рубашку обратно, лицо запылало. Капитан видел её и в меньшем количестве одежды на тренировочном плацу — хотя, пока она сражалась с ним, грудь никогда не обнажалась наполовину. К чему вообще эта вежливость? Они все солдаты. Но эта мысль ничуть не остужала жар на лице. Когда взгляд Леви медленно вернулся к ней, он изучающе вгляделся в её лицо. Новый жар прилил к щекам, и она захотела, чтобы он снова отвернулся. Микаса остро ощутила свою кожу — синяки, мурашки на руках, жар внизу живота. Она узнавала этот жар, это трепетное, пульсирующее тепло. Но почему именно сейчас? Капитан продолжал вглядываться в её лицо, словно ища что-то. Может, удар о воду перебил какие-то связи в её голове. Странная, но нормальная в данных обстоятельствах физиологическая реакция на то, что она едва не утонула. Все системы ожили. Не более того. — Ты пыталась умереть? — наконец спросил Леви низким, стальным голосом. Чувство вины сменилось гневом. — Нет. Конечно нет. Эрен исчез. Как вы могли подумать, что я… — Отродье, я обязан это спросить для рапорта. Я не думаю, что ты пыталась, но всё должно быть задокументировано. — Он шумно выдохнул. — Если я сообщу начальству, что ты сиганула за борт без снаряжения посреди океана во время шторма, они назначат над тобой наблюдение, чтобы ты себя не убила. Если только ты не объяснишь, зачем это сделала. Микаса посмотрела на носовой платок, зажатый в руке. Не стоило срываться. Учитывая её поступки, вопрос был справедливым. Он заслуживает правды после того, как рисковал жизнью. Это самое малое, что она может ему дать. — Когда я поняла, что Эрен ушёл, я подумала, что смогу добраться до Либерио на спасательной шлюпке — быстрее, чем на грузовом корабле. Я подумала… если я поплыву вперёд… Слова застряли в унизительной паузе. Жар разливался по лицу. Это истина. И рассуждения дилетанта, того, у кого нет самоконтроля. Того, кто рассыпается на части. Микаса села чуть прямее, игнорируя боль в рёбрах. — Я думала не трезво. И облажалась. Но у меня не было намерения покончить с собой. — Она потёрла шею, на которой не было шарфа. — Клянусь. Я просто… пыталась добраться до Эрена. Плечи Леви расслабились, лицо оставалось нечитаемым. — Я передам это Ханджи в своём рапорте. Это должно прояснить для начальства твою безрассудность. Колкость в его словах успокаивала. Микаса заслужила это, даже если ей неприятно слышать это от него. После лет, проведённых в бою плечом к плечу, его уважение как солдата было важным — как бы она ни ненавидела себя за то, что нуждается в этом признании. Она смотрела на свои руки, ожидая удара под дых. Тирады. Выражения разочарования. Но Леви был занят тем, что что-то записывает в маленький блокнот, занося её слова в рапорт с совершенно невозмутимым видом. Когда он пишет, между бровями залегает едва заметная складка. Движения руки точны, словно он рисует, а не выводит скучные заметки. Микаса сражалась с ним сотни раз и никогда этого не замечала. — Радует, что твои глаза в порядке, но тебе стоит отдохнуть, — сказал он, не поднимая взгляда. Его безразличие вызвало раздражение. Она заслуживала большего наказания. Нужно, чтобы на неё накричали, чтобы она отработала наказание, чтобы ей дали испытательный срок. Нужно почувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Кроме чувства провала. Скрип пера заполнил пространство между ними. Она провоцирует его. — Вы намеревались умереть? Леви продолжал писать, игнорируя её. — Вы же не умеете плавать, но всё равно прыгнули за мной. — Не думал, что сегодня придётся плавать. Не ожидал, что ты решишь сойти с ума. — Он перестал писать и посмотрел на неё. — Стоит ли мне ожидать чего-то подобного в будущем? Вопрос погасил остатки гнева. В голосе слышалась искренняя, хоть и едва заметная, обеспокоенность; на скулах проступали желваки. Разочарование в себе разрасталось. Она подвела Эрена, Леви и саму себя. — Нет. Вам не стоит ждать этого от меня, — признала Микаса. — Я просто… думала, что должна быть… — Хочешь, чтобы я тебя наказал? — Он засунул ручку и блокнот в карман пиджака, подошёл к ней и опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Ты и сама знаешь, что совершила ужасную ошибку. Не нужно, чтобы я говорил тебе, когда ты облажалась. — Голос смягчился. — Я вижу это по твоему лицу. Ты и так достаточно себя наказываешь. Ты ранена, идиотка. Это и есть твоё наказание. Могло быть и хуже. И было бы, если бы ты не восстанавливалась так быстро. Леви подвинулся и осторожно вытащил платок из её руки, отложив в сторону. Он поморщился, и она заметила синяк на правой руке. Левая ладонь была рассечена глубокой рваной раной, уже начинавшей заживать. Белки глаз покраснели — раздражённые солёной водой, пока он искал её, подумала она. Чёрт. Ты ведёшь себя эгоистично. Он пострадал из-за неё. — Я заслуживаю выговора. Отстранения. Чего-нибудь. — Технически, нас обоих ждёт месяц бумажной работы, — сказал он. — Но не мне решать. Хотя сомневаюсь, что Ханджи может позволить себе сдерживать наши силы на такой срок. Особенно сейчас. — Хмурый взгляд стал глубже. — Жалеть себя бессмысленно. Это не поможет тебе справиться с тем, что ждёт тебя впереди, когда мы вернёмся домой. По телу пробежал холодок. — «Домой»? Мы… мы отпускаем Эрена? — Никаких повреждений и зафиксированных ранений у экипажа, и ровно ноль поставок, указанных в официальном манифесте корабля, — отметил он. — Если мы вернёмся в Либерио, вызовем подозрения. А дальше ты сама понимаешь, что будет. У неё запульсировало в висках. Марлийские солдаты обыщут корабль. При первом же намёке на снаряжение УПМ вражеские силы обрушат на них шквал огня. У Армина есть Колоссальный, но ему нужно расстояние, чтобы не испепелить всё вокруг — включая их собственный отряд. А ещё есть титаны: Молот Войны, Звероподобный, Перевозчик и Челюсти, не говоря уже о марлийских войсках. И это только на суше. Поиск Эрена — это совсем другие потенциальные потери. Микаса задрожала, растирая предплечья. Эрен продумал каждую деталь, каждую ложь и знал, что шансов на немедленное спасение почти нет, если его план сработает. Он загнал нас в безвыходное положение. Своих друзей. Свою семью. Меня. В голову скользнула непрошеная мысль. Может быть, он бежит не к горизонту. Может быть, он… бежит от тебя. Поднимающееся в груди беспокойство утихло, и пустота вновь вернулась. Микаса прикусила язык, чтобы сдержать жжение в глазах. Что дальше? Что нам теперь делать? — Почему он всегда оставляет меня позади? Корабль слегка накренился, и мир покачнулся. Лицо залил румянец. Глупо. Сболтнуть лишнее перед Леви, перед кем угодно, но только не перед ним. Микаса ждала в мучительной тишине; бесполезно сглаживать или пытаться взять слова назад. Она не могла смотреть на него, но когда он заговорил, в голосе слышалась осторожность. — Потому что это Эрен. Он способен на взвешенные решения ровно настолько же, насколько способен вести себя как упрямый придурок. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо из нас. — Брови хмурились, голос стал жёстче. — В следующий раз, когда я увижу его тощую задницу, я устрою ему взбучку. А пока нам нужно перегруппироваться. Это свело на нет все наши успехи в налаживании отношений с начальством за последние несколько лет. Убедить их доверять Эрену, доверять нам после неповиновения такого масштаба… Понять, можем ли мы доверять Эрену… — Он бы никогда нас не предал, — злобно возразила она. — У него наверняка есть план. Всё, что он делал, было ради его дома — ради нас. — Я здесь не для того, чтобы спорить с тобой по этому поводу, отродье, — сказал он, бросая взгляд на её сжатые кулаки. — Но Эрен сейчас на территории Зика. Если тот проникнет в голову Эрена, нам придётся действовать осторожно. Мы в тупике, пока Эрен не выйдет на связь или пока мы не вытащим его силой. Это будет грандиозно-провальная операция. Хочешь ты в это верить или нет. Микаса стиснула зубы, кулаки задрожали. Леви прав. Почему он всегда прав? Перед глазами всё поплыло; она отвела взгляд и сделала глубокий прерывистый вдох. — Я знаю. Но такого еще никогда не было. Он и раньше совершал глупости, но… Я не понимаю, почему он оставил нас сегодня. Почему сегодня больнее, чем… — Она выругалась сквозь зубы, вытирая слёзы, положила руки на колени и сделала судорожный вдох. — Эрен солгал тебе, Микаса, — сказал Леви, и в голосе не было жестокости. Он пристально смотрел на её руки. — Предательство ранит глубже, чем простая глупость. Предательство. Это слово такое тяжёлое, несущее в себе всю тяжесть правды. Эрен всегда кричит о своих намерениях так же громко, как боевой клич. Так было всегда. Но сегодня он её обманул. Леви был прав: из-за этого они потеряют слишком много позиций в глазах начальства. Хоть они и провели неделю в Либерио и не потеряли ни одного товарища. Она вспомнила завтрак за длинным столом из красного дерева. Конни и Саша, ещё сонные, запихивали в себя еду. Уставший Жан, потягивающий местный деликатес — эспрессо. Ханджи, прожужжавшая Леви все уши, пока тот цедил местный чай. Эрен и Армин зевали, но были довольны. Говорили о еде, о людях, о том, что впервые за много лет спали в настоящих кроватях. Эрен заметил, что у неё снова отросли волосы. Всё казалось правильным. Казалось знакомым. Меньше чем через десять часов Эрен бросит их. Нацарапает записку с указом: оставь меня. Знаю ли я вообще… Эрена? Внутри всё сжалось от этой мысли. Нет. Это неправда. Это же Эрен. Эрен, который бросается под удар ради справедливости или ради безопасности друзей. Это очередной риск, очередной способ защитить их. Он отказался позволить кому-то из них вызваться добровольцем, чтобы принять Атакующего титана, когда его время истечёт. А это может случиться раньше, чем все они думали. Он всё ещё заботится, он всё ещё… На вражеской территории. Далеко. Она стоит сотни солдат и всё же… Совершенно бесполезна. — У тебя снова мрачный вид. Я же говорил, перестань себя корить. Микаса вцепилась в одеяло. — Я не могу его защитить. Когда он там. — Нет. Не можешь, — согласился Леви. — Особенно если ты мертва и находишься на дне морском. Всё, что у тебя есть, — это решения, которые нужно принять, чтобы вернуться к нему. Если ты этого хочешь. Это обезвоживание, или она улавливает в его словах вопрос? Она уже знает свой ответ. Нужно найти Эрена. Но крошечный, неумолимый голос внутри хотел большего. Вернуться домой. Чтобы всё это закончилось и все были в безопасности. Чтобы вернуться к той лёгкости, которая была до того, как в жизнь вошло насилие, до того, как умерли родители. Но те времена прошли. Её клинки — единственный шанс на спасение для друзей и товарищей. Единственный шанс обрести тот покой, который она потеряла так давно. Жестоко, несправедливо, но таков мир, в котором она живёт. Истинная красота — в тех, кого она защищает. А не в её эгоистичных желаниях отдохнуть, обрести спокойствие. Хочешь мира? Твои проблемы. Не надо было становиться солдатом. Но другого выбора не было. Она обещала Карле защищать Эрена. Это было её желание. И она по-прежнему хочет того же. — Эрен — наш лучший шанс. Я должна уберечь его. Но... — она проглотила гордость. — Мои действия не должны подвергать риску жизни моих товарищей. Леви кивнул. — Тогда ты сделала свой выбор. «Выбор» не принёс ей покоя и не воодушевил её. Вместо этого в каждую кость тела вдавилась новая, ещё более тяжёлая ноша. Ещё больше битв. Ещё больше погибших друзей. Ещё больше крови. И она будет свидетелем этого каждую секунду, не в силах ничего остановить. — Это жестоко. Иметь такую силу и быть настолько бесполезной, — пробормотала Микаса скорее себе самой. Правая бровь Леви поднялась. Прикусив язык, она почувствовала, как извинение перед капитаном застряло в горле. Сегодня она вела себя глупо и ослабила их силы, ранив себя. Ты велел мне сражаться, Эрен. Но когда тебя нет рядом… Я не хочу. Я так устала. Леви положил раненую руку на тыльную сторону её ладони. Мягкость прикосновения удивила её — она знала, какой силой обладает эта рука. Когда он заговорил, голос прозвучал искренне, но в нём чувствовался надлом. — Все мы бессильны, какой бы силой ни обладали. Мы не можем повлиять на выбор, который делают другие. И зачастую именно это нас и ломает. Ты либо учишься жить с этим, либо нет. Ты просто человек. Но ты не бесполезна. Не кори себя за это. Ты не можешь быть кем-то другим. Микаса хотела ему верить, но кожа казалась такой прозрачной, такой лёгкой и невесомой. Рука Леви сжала её ладонь. Ком в груди разжался, когда она увидела тяжесть в его глазах. Он тоже знает эту силу. Живёт с ней. То, как сильно он переживает, как умело скрывает тревогу, как явно это читается на его лице прямо сейчас. Зная его столько лет, она и раньше ловила проблески этой его части. И это всегда было мимолётно. Что-то меняется, смягчая его черты. Или, может быть, что-то смягчается в ней самой, когда она смотрит на него, держа его за руку. Это Леви. Не солдат, а человек. И она впервые встречается с ним без стен. От взгляда веяло чем-то неуловимым, согревающим или обжигающим — тепло разливалось от живота к груди. Губы сложены в неразборчивую линию, а тишина казалась одновременно напряжённой и уютной. Леви выглядел усталым, но живым. Здесь. Возможно, согнутым, но не сломленным. Когда его рука начинает скользить прочь, она сжимает её.

***

Леви посмотрел на ладонь Микасы. Странно — ощущать, как кровь откликается на безобидное прикосновение так же, как на битву, как на угрозу, которую нужно отразить. Это всего лишь руки, но сердце колотится так, будто это кованые железные челюсти. Невозможно игнорировать. В последний раз он касался руки Эрвина — холодной, покрытой кровью. На этот раз крови нет, но близость Микасы терзала изнутри. — Вы поранились, когда прыгнули за мной, — сказала она, разглядывая порез на его ладони. Вероятно, от того, что вцепился в втягивающийся трос УПМ, чтобы удержать равновесие, пока вытаскивал её из океана. Он не помнил, как это сделал, но сразу узнал рану от трения. — С рукой всё в порядке, отродье, — сказал Леви, медленно сгибая пальцы. Он подавил гримасу боли. — Не бери в голову. По крайней мере, голос звучал спокойно. Невозможно игнорировать её пристальный взгляд и то, какие мягкие у неё пальцы. Внутри всё перевернулось. Зачем вообще было протягивать руку? Он хотел утешить её — дурная привычка, от которой, как ему казалось, он давно избавился. Леви не создан для того, чтобы утешать; пожатия руки ему всегда было недостаточно, и в то же время это было слишком интимно. Когда кто-то отвечает на этот жест — возможно, впервые в его жизни — нервы приходят в состояние боевой готовности. Это успокаивало его, но он не доверял этому чувству, даже если доверял ей. Отдерни руку, идиот. Но рука не двигалась. Микаса провела мягкими пальцами по линиям его ладони. По каждой неровности: по всем шрамам, синякам и переломам. — Вы не умеете плавать, но всё равно прыгнули за мной, — сказала она, не поднимая глаз. Желание отстраниться угасло, пульс замедлился. Из-под повязки на запястье Микасы выглядывала метка клана Азумабито. — Леви. Он встретился с ней взглядом. У длинные ресницы, резко контрастирующие с кожей. Она жива. Держит его руки так, будто понимает, насколько они хрупкие. Будто хочет собрать его по кусочкам. — Обещаю. Я не умру у тебя на руках. Услышав свои же слова, он на миг потерял дар речи. Леви не думал, что она их услышит. Прошептал в панике, думая, что уже опоздал, что его подчинённая превращается в труп у него на руках. Её кожа была такой холодной, когда он это произнёс. Он медленно убрал руку. Микаса не могла знать, что для него значат обещания. Не могла знать, что обещания — это ловушка, за которыми бессонница, сводящая с ума, и ночи, проведённые в одиночестве. Хотя, скорее всего, знает. После всего, через что ей пришлось пройти. И Леви не мог с уверенностью сказать, что это невозможно: что она доживёт до конца. С трудом сдерживается, чтобы снова не взять её за руку, скрепив обещание: одним солдатом меньше, которого нужно похоронить. На одного призрака, не дающего покоя, меньше. Она выживет. Если ты будешь держать её на расстоянии. Приняв повышение, она подвергнет себя ещё большей опасности, впрочем, не ему решать. Он достал свёрток из кармана и протянул ей. — Вот. Прежде чем пообещаешь мне что-нибудь ещё. Микаса дважды моргнула и взяла бумагу. По мере того как читала, брови разглаживались. — Я думала, что ничего не вышло, — наконец сказала она. — Или что этого не случится, пока мы не вернёмся домой. Леви посмотрел на неё, собирая кусочки воедино. В висках начало пульсировать. — Ханджи говорила с тобой до Либерио? Она кивнула. — Не вдавалась в подробности, но… сказала, что я пока никому не должна об этом говорить. Ждала, пока ты оформишь свою часть бумаг. Леви убьет Ханджи. Вот тебе и «избавление от головной боли». Наверное, стоило ожидать такого от сумасшедшей, которая ради забавы выращивает плесень в ящиках стола. — Что именно тебе сказала Ханджи? — спросил он, стиснув зубы. — Это будет совместное капитанство, но она не сказала с кем, только что… у всех появятся новые назначения. — Армин с Ханджи будет заниматься разработкой оружия и исследованиями титанов — там, где это ещё необходимо, — начал объяснять он. — Жан и Саша возглавят подготовку по огнестрельному оружию и артиллерии. Конни будет капитаном связи между нами, Альянсом и сочувствующими марлийцами. Будет следить за тем, чтобы интересы каждой стороны учитывались при принятии любых решений. Микаса бросила взгляд на него. — А… мы с вами займёмся УПМ и рукопашным боем. При свете свечи трудно разобрать, румянец на её щеках от гнева или от обезвоживания. Он кивнул. — Повседневные тренировки почти не изменятся, но прибавится бумажной работы, совещаний и общения с Ханджи. Личные комнаты, пожалуй, единственный плюс, — пробормотал он. — В миссиях это будет больше похоже на обычное капитанство: ты будешь командовать собственным отрядом. Судя по серьёзному выражению лица, Микаса понимала, что это значит. Отдавать приказы, которые могут стоить жизни. Своими решениями она либо усилит своих подопечных, либо подведёт их. Корабль поскрипывал, ветер гудел в иллюминаторе. Чёрт. Она, вероятно, не представляет, сколько времени им придётся проводить вместе. Большинство задач совместного капитанства требует тесного контакта, так как подписывать придётся всё больше: боевые учения, планирование тактик и курсов, разработка боевых построений и стратегий, распределение обязанностей между подразделениями, составление переводов, написание рапортов по миссиям и предложений по протоколам, а также горы бумажной работы. Ему нужна дистанция, чтобы сосредоточиться на убийстве Зика. Чтобы все были в безопасности. В том числе и она. Потому что это — её руки, сжимающие его, и совместное капитанство — не то, как он выполнит свою вторую клятву Эрвину Смиту. — Расскажи мне о самом тяжёлом из... всего этого, — сказала она так тихо, что ему потребовалось мгновение, чтобы осознать услышанное. Она спрашивает его. Того, кто вымазал себя в бесчисленных провалах. Прошла минута, но Микаса не торопила его с ответом, пока он перебирал в уме расплывающиеся черты бывших товарищей. Их имена, смех, который больше не услышать, то, что он о них забыл. Так много пробелов в памяти, которых раньше не было. — Они смотрят на тебя с надеждой. Стремятся заслужить твоё уважение. Некоторые хотят узнать тебя получше. А ты отправляешь их на смерть, — тихо закончил Леви. — Но чтобы эффективно руководить, нужно признать, что ты не можешь спасти всех. Часто не спасаешь никого. И принять это — значит потерять часть себя. Леви сжал кулаки, снова бередя рану. Не хотел говорить так много. Слова всегда вылетают из него, когда заводит разговор о подобных вещах. Поэтому он предпочитает не говорить об этом вовсе. — Я сегодня потеряла голову. Подвергла вас опасности, — сказала Микаса, отводя взгляд. Она растёрла предплечье свободной рукой. — Откуда вам знать, что я, как со-капитан, способна руководить? Свирепость. Бесспорное мастерство, стратегический ум. Не ищет славы и не гонится за собственным эго, но яростно защищает друга детства, который, как оказалось, — лучший шанс Парадиза выжить в ближайшие десять лет. Стойкость, достойная уважения. За грубой силой, мастерством владения клинком и умом скрывается нечто более глубокое. — Ты преследуешь цель, не сдерживаясь. И не утратила человечности, несмотря на то что потеряла так много. Ты та, за кем солдаты пойдут с высоко поднятой головой, даже если это будет стоить им жизни. Будут верить, что ты поведёшь их за собой. И поведёшь, если захочешь. Её глаза впиваются в него, острые, как обнажённый клинок. Леви заставляет себя не отводить взгляд. — Заслужила ли я ваше доверие, несмотря на сегодняшний день? — спросила она почти шёпотом. — Да. Зрачки расширились, а затем она опустила взгляд. По щекам разливается румянец. Его уши начинают гореть. Не так уж и революционно — сказать члену своего отряда, с которым он проработал четыре гребаных года, что доверяет ей. — У вас есть ручка? У Леви перехватывает дыхание, пока он вглядывался в лицо в поисках малейших признаков сомнения. Но она была сосредоточена, стоически невозмутима. В ней есть всё, что присуще «мрачному отродью». Он протягивает ей ручку из кармана. Микаса подписывает без колебаний и возвращает бумаги обратно — пальцы коснулись шрамов на его большом пальце. Оба быстро отдёрнули руки, избегая зрительного контакта. — Вступает в силу немедленно, — сказала она. — Ты прочла внимательнее, чем Ханджи. — А теперь? Что дальше? — Вернёмся домой. Перегруппируемся. Примем долбаный душ и постараемся не погибнуть. — Леви думал наперёд. — Вернём Эрена. Побьём Эрена. Микаса проигнорировала угрозу и посмотрела на шарф, колеблясь всего мгновение, прежде чем поднять его с пола и обернуть вокруг шеи, утопая в ткани. Глубоко вдохнула и выдохнула. — Вы не постирали его. Леви встал — ноги затекли от долгого сидения на корточках. — Было искушение. Он грязный, но не мой, чтобы стирать. — Он сел на свой стул. Ее взгляд смягчился, когда она коснулась потрепанных уголков ткани. — Если мы с вами в равном положении, могу я звать вас «капитан»? — «Леви» сойдёт, — пробормотал он, отпивая воду из стакана и пытаясь охладить свои чертовы уши. — А тебя? «Капитан»? — Просто моё имя. — Она на мгновение замолчала. — Или отродье. Я уже привыкла. Выбирайте. От её невозмутимости в голове ещё сильнее зашумело. Должно быть, у неё в черепе всё ещё плещется вода. — Тц. Ложись спать. Я разбужу тебя через час, чтобы ты выпила лекарство. — Я не подчиняюсь твоим приказам, Леви, — пробормотала она, произнося его имя как проверку, как лёгкую рябь на воде, которая превращается в волну, обжигающую кровь. Чертовы уши. Тем не менее она ложится, зарывается лицом в шарф и накрывается одеялом. Прошло несколько минут. Не открывая глаз, она приглушённо промычала из-под одеяла: — Я серьёзно говорила. Насчёт… — Не умереть? Я и не сомневался. — Разговор об обещаниях действовал на нервы. — Отдохни, отродье. Ритм её дыхания убаюкивал, погружая в незнакомый покой. Всё тело ныло. Руки Микасы не выходили из головы. Фонарь гаснет, тени удлиняются, зрение затуманивается. Леви дрейфует, качается на волнах, пока не начинает падать… Резко вскакивает со стула, хватаясь за пояс, на котором не было клинка. Никакой угрозы. Корабль поскрипывал. Микаса ворочалась на койке, издав тихий протестующий вздох. Два вдоха — и она снова отключилась. Чёрт. Неужели он только что, черт возьми, заснул? Впервые за много лет бессонница отступила, пока он дежурил на случай обезвоживания. Всю оставшуюся ночь, каждый раз, когда в голове всплывали её руки, он впивался большим пальцем в израненную ладонь, отгоняя кошмары о погибших товарищах и нарушенных клятвах, которые взывали к нему из-за пелены сна.