Глава 2. Дьявол в твоей крови

— Океан — это просто помойка для тьмы и ядовитых кошмаров. Ты мало что потерял. По крайней мере, с землёй ты знаешь, что под ней — мёртвая материя. — Леви посмотрел на охапку красных гладиолусов, лежащих рядом с ним на траве. — Без обид. Под спиной холодное надгробие командующего Эрвина хранило молчание. Лицо Эрвина в памяти — словно угольный набросок, хранимый в кармане, выцветший от трения в размытое пятно. Ещё пять лет, и только портрет в Зале павших будет напоминать о его чертах. Однако глаза Эрвина — пронзительно-синие с золотистыми крапинками — до сих пор не давали покоя. Леви пытался их забыть. Пока безуспешно. Сидеть среди тысяч могил, портретов и воспоминаний казалось бессмысленным. Каждое лицо, каждая хорошая и ужасная часть каждого человека в итоге сводится к имени и номеру на надгробии. Жалкое напоминание о жизнях, которые продвигали дело человечества вперёд. Пронизывающий ветер пробирался под военную куртку. Леви вздрогнул. Солнце висело над юго-западным горизонтом, освещая листья, колышущиеся на ветру. Каждая стадия смерти представлена своим цветом: ярко-красный — свежая рана, жёлтый — гниение, ржаво-бурый — земля. Прошло шесть недель с тех пор, как Эрен сбежал, и четыре недели с тех пор, как они вернулись на Парадиз, а осень уже здесь. Тени удлинялись по мере того, как солнце опускалось за горизонт, окрашивая всё вокруг в полузолотые тона. Леви встал и поправил цветы гладиолусов. Бывший командующий никогда не жаловал флористику, но чай на мёртвых переводить незачем. Леви достал из кармана медальон Эрвина. Цвет менялся с тёмно-синего на зеленовато-голубой, когда он провёл большим пальцем по гладкой поверхности. Просто оставь его, идиот. Нельзя вечно таскать его с собой. Ветер завывал, и камыши на краю кладбища колыхались в такт, издавая знакомый звук: низкое гудение, горькое и усталое. Похоже, он всё-таки помнил голос Эрвина. По крайней мере, когда тот вёл себя как законченный козёл. Леви положил медальон в карман и возвратился в штаб-квартиру Разведывательного корпуса; ветер перенёс его в кабинет Эрвина на много лет назад, за день до его смерти.

***

— …ладно. — Леви отвернулся от своего командующего к двери. От своего командующего. Ничто в Эрвине Смите не принадлежало ему. Нужно было сбежать из этой комнаты ещё вчера. До того, как этот разговор вообще начался. Но ты не мог оставить всё как есть. Леви пригрозил сломать белобрысому ублюдку вторую руку и ноги, а также разукрасить его хорошенькое личико, но Эрвин всё ещё был твёрдо настроен на завтрашнюю миссию. — Эрвин… Я доверюсь твоему мнению. Леви пытался уйти, но рука замерла на дверной ручке. Вопросы, запертые глубоко в душе, всплывали на поверхность. Что важнее: быть рядом, когда мы узнаем правду, или выживание человечества? Важнее, чем прожить долгую жизнь после победы над титанами? Эгоистичные вопросы. Леви не питал иллюзий, что они с Эрвином будут вместе, даже если оба выживут в этом аду, но Эрвин был для него жизненно важен. За несколько лет он добился большего, чем бесчисленное множество командоров до него. Упрямый гений в теле мифического завоевателя с неутолимой жаждой ответов. Жаждой, за которую заплатил кровью своих товарищей. Эрвин умело лавировал на политическом минном поле, проявляя терпение и магнетизм — объединяющую силу, гораздо более мощную, чем харизма. Даже недоброжелатели видят, какие пути он прокладывает, и дают ему дорогу. Ради безопасности, ради неприкосновенности дома, ради прогресса. Леви служит клинками командующего — кровавой бойней, прокладывающей ему путь. Но Эрвин ведёт их к истине. К истине, которая может оказаться уродливой. Враги за стенами. Те, кто хотят нашей смерти. Есть шанс, что до следующего заката Эрвин получит ответы на свои вопросы, но если этот белобрысый ублюдок, всё ещё не оправившийся после потери руки, настоит на том, чтобы возглавить экспедицию в Шиганшину… Без него — чьи залитые кровью руки поведут человечество вперёд? Командование шепчется, что Эрвин Смит — дьявол, раз повёл столько людей на верную смерть. Может, так оно и есть. Но люди, готовые надеть личину дьявола, чтобы покончить с адом, в котором они родились, — редкость. Они необходимы. И Эрвин готов рискнуть жизнью, чтобы оказаться там, когда они доберутся до этого подвала. Если доберутся. Бесячий. Белокурый. Ублюдок… Громкий удар. Кулак Леви оставил вмятину на двери кабинета. Убедить его остаться не удалось. Хотя бы раз. Леви осмотрел руку: в синяках, но без переломов. — Полагаю, мои ноги — следующие. Тц. Теперь он заговорил. Леви произнёс: — Нет. Ты принял решение. Я не буду тебе мешать. Эрвин тихо засмеялся. — Что смешного? — Леви повернулся к Эрвину, скрестил руки на груди и прислонился к двери, чтобы сохранить дистанцию. Расстояние между ними — как незажжённый фитиль. Ещё шаг, и он вспыхнет. Командор смотрел в пол. Голос был тихим, но задумчивым. — Нет. Просто... Прошло столько времени, Леви, а ты всё ещё... И теперь мы так близки. Ко всему. Но что, если этого недостаточно? Леви проигнорировал тяжесть в груди. — Мне уйти? Можешь продолжить этот разговор с самим собой. Уголки губ Эрвина задрожали в мрачной усмешке. В отстранённом взгляде сквозила боль. — Леви. Так должно быть. Прости, что я... — Тц. Не надо меня опекать, Эрвин. И не трать силы. Что есть, то есть. Эрвин медленно поднял глаза, словно выходя из транса. Леви посмотрел на него в ответ, игнорируя жар, разливающийся по вискам. — Это правда, — признался Эрвин. — Но в последние несколько дней мысли блуждали. Дальше, чем следовало бы. Возможно, тело компенсирует потерю руки, подбрасывая воспоминания. — Ты несёшь какую-то чушь, белобрысый. Выкладывай уже. Сквозь пыль, кружащуюся в солнечных лучах, на лице Эрвина читалось странное умиротворение. Леви напрягся. — Я выбрал этот путь очень давно, — сказал Эрвин. — Отступать было некуда, чего бы я ни хотел. Кто бы ни появился и ни заставил меня усомниться... — Прекрати. — Леви сжал кулаки, уши пылали. Глядя на командора, он пробормотал: — Не распускай нюни. Если не хочешь лишиться ног. Угроза прозвучала неубедительно, но Леви выведет Эрвина из строя, если тот признается в более глубоких чувствах, оставшихся с того лета три года назад. Потому что это будет откровенной ложью. На один сезон Леви стал ошибкой Эрвина. Он хотел только вытравить эти голубые глаза из головы с помощью нескольких хороших перепихонов. Но, как сорняк, желание переросло в тягу к теплу, к близости. Лето, жара, измученный Леви, которому было нужно, чтобы Эрвин остался. Он возжелал чего-то большего. Но ничто не вечно. Не для него. Для Эрвина Леви был лишь короткой вспышкой в ночи. Разбитой кометой, которая никогда не смогла бы ужиться на одном небе с чёртовым солнцем, белокурым и ярким. Одно лето длится всего несколько ударов сердца по сравнению с продолжительностью жизни солнца. Ничтожно мало. Эрвин хмурился. Что-то витало в воздухе — тишина, от которой Леви захотелось держаться подальше. Окно заскрипело, когда порыв ветра ударился о стекло. — Ты прав. Это нечестно с моей стороны. Не после всего, что я просил тебя сделать, но… Я эгоистичный человек. Не как твой командор, а как... я. Я попрошу тебя ещё об одной вещи. Возможно, о том, о чём не стоило бы, но... Мне нужно твоё слово, Леви. Пристальный взгляд Эрвина испарил все возражения с языка Леви. Тот скрестил руки на груди. В крови вспыхнул сигнал тревоги: это ловушка. Эрвин отвернулся и посмотрел в окно. — Твой путь — это всегда твой выбор, Леви. Но если что-то или... если кто-то призовёт тебя пойти другим путём. Если ты обнаружишь, что отклоняешься от него. Или мысли устремятся к кому-то вдалеке. Не приковывай себя цепями к кровопролитию, к одиночеству, если это не твоя правда. — Эрвин замолк, а затем почти шёпотом закончил: — Твои крылья всегда были настоящими. И я бы никогда не простил себе, если бы узнал, что сам приложил руку к их уничтожению. У Леви раскалывалась голова. Загадочная чепуха — пути, подрезанные крылья и цепи. Тон, тщательно подобранные слова — сожаление. От этого слова тошнит, и оно вызывало гнев. — Хватит говорить так, будто ты уже стал кормом для червей. Ты выглядишь дерьмово, — огрызнулся Леви. — Ложись спать, завтра увидимся. Нужно выйти из этой комнаты. Он открыл дверь и одной ногой переступил через порог… — Леви. Одно слово. Голос Эрвина был словно открытая могила, от которой у Леви замерло сердце. Он оглянулся через плечо. В ответ на горящий взгляд командора произнёс раскалённые добела слова. — Моё слово не способно рассечь титана. Не способно спустить курок. Кровопролитие — единственная польза, которую я тебе приношу. — Он сжал кулаки, сдерживаемая ярость сквозила в голосе. — Ты думаешь, когда всё это кончится, наступит мир? Для каждого, не говоря уже обо мне? Без руки у тебя едет крыша. На случай, если ты забыл, я родился под землёй. Один. Без крыльев. — Ты выбрался на поверхность. Добрался досюда. Так что я отказываюсь в это верить. Леви стиснул зубы. — Тебе нужны мои слова, когда у тебя есть мои клинки? Зачем? Уголок глаза Эрвина дёрнулся, но слова оставались раздражающе спокойными. — Твоё слово — одна из немногих истинных вещей, что я познал в этом мире. Поэтому как искатель истин и… как эгоистичный человек… я прошу тебя о слове. — Просишь или требуешь? Командор выпрямился и посмотрел на него с вызовом, но перед Леви стоял только Эрвин Смит. Невозмутимый, тёплый и решительный человек под дьявольской личиной. — Уходи, если хочешь. — Эрвин посмотрел на пустой рукав. — В моём состоянии я не смог бы тебя остановить, даже если бы захотел. Ублюдок знал, какой властью обладает над ним — физической и не только. Леви никогда не хватало сил противостоять этим острым, как нож, глазам. Слова Эрвина обжигали мозг, словно клеймо, которое он не скоро забудет. Нравится ему это или нет. Не приковывай себя цепями к кровопролитию, к одиночеству, если это не твоя правда. Леви отвёл взгляд от командора. Да пошёл ты, Эрвин. — Ладно. Ты получил моё слово. Чего бы это ни стоило. Эрвин за его спиной вздохнул с облегчением. Этот звук отозвался в Леви глубоким страхом, когда тот вышел в коридор. Сомнения и тяжесть обещания, которое он не сможет сдержать, заставили захлопнуть дверь за собой и не давали сомкнуть глаз до самого утра.

***

Леви моргнул, уставившись на рябь древесных волокон и водовороты узоров на столе. За окном кабинета царила кромешная тьма. Эрвин, ты был прав. Враги бродили в их рядах и за стенами. А ещё он очень ошибался. Слово Леви до сих пор ничего не значило. Убей Зика. Терпение, умение обращаться с клинком. Он хорошо владел и тем, и другим. Время придёт. Не приковывай себя цепями к кровопролитию, к одиночеству, если это не твоя правда. У ублюдка был талант чувствовать то, чего не видят другие, и не понимать людей, которые были прямо перед ним. Эрвин не мог постичь обстоятельства, сформировавшие Леви. Один с телом матери, брошенный кровожадным придурком-дядей. Один убирал пустые койки Фарлана и Изабель. Один просыпался в постели Эрвина или сидел на его могиле. Человек, состоящий из осколков. Фрагментов, которые невозможно собрать воедино. По сути, Эрвин тоже был его ошибкой. Леви существовал только на пути других людей — лишь как временная цель. Они умирали или уходили, когда понимали, что он не столп, не святой, не мученик и не загадка. Леви Аккерман никому не нужен, кроме тех, кто ценит его за жестокость. Он из тех, кто всегда хочет чего-то большего, чем просто секс. Нет смысла представлять, как идёшь рядом с кем-то или находишь тихое, открытое поле с небом, бескрайним, как океан, чтобы сгнить там. Это сентиментальная чушь. Просьба Эрвина была вызвана сожалением человека, предчувствовавшего неминуемую смерть. Сожалением о цепях, которые он выбрал, когда было уже слишком поздно освобождаться от них. Но Леви не может забыть эти слова. Не может забыть, как обнимал и трахал Эрвина, как Эрвин трахал его в ответ. Леви смотрел на него, и всё было ясно как день. Это было погрешностью Леви — жалкое падение. Следовать за человеком, которого он... Леви сжал челюсти. Сдавил медальон, всё ещё зажатый в пальцах. Переливающиеся изумруды и синева преломляли лучи восходящего солнца. Чёрт. Снова не выспался. Скоро начнётся тренировка. Леви спрятал медальон в карман и натянул форму. Ты был неправ, Эрвин. Он пришёл на тренировочную площадку, когда Микаса проводила разминку. Проигнорировал её взгляд. Час спустя он приказал новобранцам пробежать несколько кругов, чтобы те не трепали языками во время демонстрации приёмов. Почувствовав покалывание в затылке, Леви бросил взгляд на окно кабинета командора, ожидая увидеть возвышающуюся фигуру Эрвина Смита. Солнце заслонило облако, окно оставалось пустым.

***

Микаса грубо оттолкнула руку Саши от своей тарелки и отправила в рот последнюю картофелину. Брюнетка потёрла костяшки пальцев и надула губы. — Блин. Я скучаю по тому пароходу. На корабле ты делилась едой, — пробормотала Саша, глядя на тарелку Конни, стоящую рядом с её пустой. — Конни, ты собираешься… — Да. — Тот сонно отправил в рот вилку с чудовищно наперченной яичницей и картофельными оладьями. Через две секунды он трижды чихнул. Перец всегда отпугивает Сашу, а чихание — та цена, которую он платит за полноценную трапезу. Жан рассеянно водил вилкой по тарелке с остатками еды. Армин пододвинул к Саше свой недоеденный завтрак. — Вот. Возьми мой. Микасе нужно подкрепиться. — Саша нахмурилась и заколебалась, явно борясь с собой и своей совестью. Армин не ошибался. В последний месяц у Микасы был плотный график: добровольная пробежка на восемь километров перед завтраком, чтобы взбодриться после беспокойного сна, рукопашный бой и тренировки с УПМ чередовались через утро. После обеда — стрельба из огнестрельного оружия, а ближе к вечеру — возвращение на тренировочную площадку, где она занималась с рекрутами под руководством Леви. Последний бой всегда против её со-капитана. В перерывах: еда, бумажная работа и совещания Но с момента повышений у всех были такие же загруженные графики. Заметил ли Армин, что Микаса не задерживается за ужином? Или видел, как она ускользает в лес одна? Каждую ночь она проводила часы, переоборудуя забытую тренировочную трассу для боя с титанами, которую обнаружила пару недель назад, чуть выйдя за пределы патрульной зоны. Технически, она нарушала устав, выбираясь туда в одиночку, но она уже почти закончила. Это будет самое близкое к тому, что новобранцам придётся делать — сражаться с людьми в своём снаряжении УПМ. Когда она закончит, трасса станет чем-то вроде тренировочного полигона. И это занятие не даёт ей заскучать: она переделывает вырезанные из титана силуэты в человеческие, помечая их флажками разных цветов. Красный — для вражеских целей, синий — для гражданских, жёлтый — для союзников. Настройка старых тросов УПМ для появления силуэтов требовала предельной концентрации и не давала скатиться в тёмные мысли. Но из-за этого оставалось меньше времени на друзей. Меньше сил. Почти каждую ночь, когда она возвращалась в общую спальню, Саша храпела, Конни ворочался с боку на бок, Жан размышлял или притворялся, что спит, а Армина обычно не было на месте — он работал до самого утра вместе с Ханджи. Прошлая ночь не была исключением. Вот только… Это была последняя ночь, которую их отряд провёл в одном помещении. Сегодня вечером на прежних койках будут спать новобранцы, а друзья — каждый в своём кабинете. Микаса отпила воды, и в груди разлилась пустота. Неожиданная грусть при мысли о том, что теперь придётся спать одной. Без Эрена всё уже совсем не так, как раньше. Ожидание приказа командования о проведении спасательной операции постоянно действовало на нервы. Беспокойство преследовало на каждом шагу. Ханджи вернулась со встречи три дня назад, молчаливая и замкнутая. С тех пор не выходила из кабинета. Судя по напряжённой атмосфере за обеденным столом и по тому, что Армин уже неделю почти ничего не ел, Микаса была не одинока в своих тревогах. Чувство вины отбило аппетит. Она винила себя за то, что не сказала об этом раньше. За то, что не знала, что сказать. За то, что отдалилась от всех. Микаса осторожно пододвинула тарелку к Армину. — Тебе стоит доесть. Сегодня спарринг. При слове «спарринг» вилка Жана с визгом замерла на тарелке. Он положил её на стол, челюсть заходила ходуном. — Какой смысл в рукопашном бое? — спросил он так громко, чтобы его услышали только за их столиком. — Наши мечи против оружия, которое стреляет по сорок пять пуль с расстояния в сотни метров каждые тридцать секунд. У нас нет ни единого шанса против огневой мощи Марли. В груди Микасы разгорелся жар, чувство вины сменилось ощущением угрозы. — В бою у нас преимущество, — сказала она. — Солдаты Марли не бойцы, а всего лишь операторы своих машин. Никто из них даже не знает, как защититься от клинка. Жан нахмурился. — Им и не нужно знать. Мы никогда не подойдём достаточно близко, чтобы пустить в ход клинки. Они просто целятся и спускают курок. На расстоянии пятисот метров. — Они всю жизнь тренировались, чтобы сражаться с наземными целями. Снаряжение УПМ даёт нам преимущество, а новые прототипы брони... — Дерьмо, если хоть одна пуля попадёт не туда. — Ты бы предпочёл, чтобы мы ничего не делали? Сидели сложа руки и… — Именно этим мы и занимаемся, Микаса, — парировал он. — Число новобранцев достигло рекордного уровня, и эти тренировки сбивают их с толку. Они пришли сюда с радужными мечтами о том, что увидят мир за пределами стен, теперь, когда главной угрозой стали не титаны. Но они не понимают, что война с машинами — это просто ад в другом обличье. — Голос стал горьким и язвительным. — Для них лучше сгореть заживо, чем быть разорванными на куски и умереть трусом, крича, чтобы их простили матери и отцы. Вероятность того, что их съедят, практически равна нулю, но вероятность того, что убьют, выше. Они играют в героев, пока всё, за что мы боремся, сгорает дотла. — Он посмотрел прямо на Микасу. — И во всём виноват Эрен. При упоминании имени Эрена у Микасы кровь стынет в жилах. Низким, смертоносным голосом она произнесла: — Эрен — наше лучшее оружие. И миссия по его возвращению будет включать ближний бой, всё без лишнего шума. Подкрепление не подоспеет… — Военные не станут возвращать Эрена. И не должны. Кто-то за соседним столом засмеялся, нарушая напряжённую тишину, воцарившуюся среди её друзей. Ни протестов, ни споров. Товарищи молчали. Никто не защищал Эрена. От удивления она не могла вымолвить ни слова, но Жан на этом не остановился. — Атакующий титан был нашим лучшим оружием, но этот идиот знатно нас поимел, причём по собственному выбору. Его возвращение — самоубийство для наших элитных сил. Марли уничтожит нас, если у них будет хоть малейшее подозрение, что мы пытаемся проникнуть на их территорию. — Жан, — предупредил Армин. В дальнем углу комнаты Флок прислонился к столу и не сводил глаз с их отряда. Но Микаса не могла это так оставить. Сжала дрожащие кулаки и сквозь зубы спросила: — И с чего бы Марли подозревать, что кто-то вот-вот проникнет на их территорию? Жан нахмурился ещё сильнее. — Ты знаешь почему, Микаса. Она встала, скамья скрипнула и отодвинулась на несколько дюймов. Сверля Жана взглядом, вонзила ногти в ладони. — Скажи это, Жан. Просвети меня. Новобранцы за соседними столами собирали тарелки и по одному выходили на тренировочный плац. Некоторые бросали взгляды в их сторону, но большинство не обращало внимания. Жан вздохнул. — Либо Эрена пытают в тюремной камере в Либерио, либо он спит на мягкой постели после долгого дня, выбалтывая военные секреты Элдии марлийским властям. Чёрт, они могут быть в пути прямо сейчас, и мы никогда не узнаем, пока… — Эрен никогда бы не отвернулся от своего дома. А оставить его там — самоубийство. — Эрен бросил нас. Эрен сделал так, что мы стали лёгкой мишенью, пока эти ублюдки в Митре спорят об изысканных бифштексах и импортном вине, пытаясь разобраться, как распутать этот клубок. Мы не можем и дальше тешить себя иллюзиями, что любое наше действие не обернётся против нас... — Если мы сделаем хоть один неверный шаг, нам не стоит сидеть здесь, как трусы, в ожидании вторжения. Мы должны вернуть его домой. Это единственный вариант, при котором у нас есть шанс. Они прикажут вернуть его. Брови Жана слегка смягчились, сочувствующий взгляд обезоруживал. Армин ничего не сказал и отвернулся. Конни и Саша выглядели встревоженными и разбитыми. Как будто они… До неё сразу дошло. Их молчание, её отстранённость, внезапная вспышка гнева Жана и то, почему она была направлена на неё. Это не первая подобная тирада. Всё это копилось неделями, пока она тренировалась, сосредоточившись на своих занятиях, в одиночестве, направляя ярость в продуктивное русло, пока друзья были вместе, размышляли и анализировали. Без неё. Это причиняло боль, и она сама виновата в том, что всё так вышло. Они тоже злятся на Эрена. И они все согласны: миссии по возвращению не должно быть. — Если его не вернут... Жан, что нам тогда делать вместо тренировок? — язвительно спросила она. — Добиваться расширения производства для настоящего оружия, — сказал он. — Воевать машиной против машины. — Где взять время, ресурсы и деньги на массовое производство этого оружия? — бросила она. — Мы отстали на столетие — даже с Азумабито, даже с Альянсом. Так что Эрен по-прежнему наш лучший... — Вы оба, прекратите, — сказал Армин. — У нас есть слушатели. Флок подошёл к их группе и постучал костяшками пальцев по столу. Он ухмыльнулся. Слишком умён для собственного блага. Капитаны спецподразделений, командор, леди Азумабито и высшее командование — единственные, кто знал истинное местонахождение Эрена. Все остальные, включая Флока, знали лишь слух, который было велено распустить: Эрен находится в неизвестном месте на острове и тренируется, овладев новой способностью титана. Флок уже несколько недель пытал их вопросами. — Нелады в раю у нашего капитанского корпуса? Забавно, как всё идёт прахом, когда Эрена нет рядом, — усмехнулся он. Жан встал, отодвинул скамью и прошёл мимо Флока, агрессивно толкнув его плечом. — Прикуси язык, рыжий. Жан вышел из столовой, с грохотом захлопывая за собой дверь. Флок посмотрел на оставшихся капитанов. — Лучше выходите, пока коротышка не наказал вас пробежкой. Если только… вы не считаете спарринги бессмысленными. Саша сверлила его взглядом. Если бы этим утром у Флока не было занятий по стрельбе, Микаса отправила бы его в нокаут до следующего столетия. Но тратить энергию на людей, не стоящих усилий, не стоило. Она вышла из столовой, мысли кружились в бешеном хороводе, жжение от молчаливого согласия друзей всё ещё пылало в крови. Жан хотел оставить Эрена там. Возможно, остальные тоже. Или думали, что риск превышает любую выгоду. Даже Армин не стал спорить за возвращение. Самая глубокая рана гнездилась в жизненно важных органах, в гноящейся горечи. Что, если они правы? В том, что касается Эрена. В том, что касается его пыток. Во всём этом. Слова Леви сами собой всплыли в памяти. Предательство ранит глубже, чем простая глупость. Огонь растекался по жилам, пронизывая насквозь, вплоть до турнира по окончании обучения новобранцев. Пот стекал по груди, пропитывая повязки, и Леви, тоже вспотевший, отбросил рубашку в сторону. Надзиратель боя, новобранец по имени Уайт, зазвонил в колокол, давая старт. Она сосредотачивается, направляя боль в хуки, ложный выпад влево, подсечку, от которой Леви уворачивается. Вот что давал ей гнев. Обещание остаться в живых придавало металлическую решимость, превращая в оружие. Обещание, данное Леви, её со-капитану, который не размышляет и не намекает, что она ошибается или жалка из-за того, что хочет вернуть Эрена домой. Сегодня Леви словно танцевал — весь собранный, жилистый, сосредоточенный, наблюдающий, как она атакует его. Она — грубая сила, неумолимая, изматывающая. Разочарованная тем, что атаки не достигают цели, она стискивает зубы. Ладно. Если он хочет уклоняться, она обернёт это против него. Удары руками, коленями и ногами слились в непредсказуемый ритм, в котором сквозила ярость, требующая от него полной концентрации. Она ждала, когда он откроется, — вот, слева, ниже грудной клетки. Кулак наносит удар, но Леви хватает её за запястье и падает, увлекая за собой. Новобранцы ликуют, когда они падают на землю. По чистой случайности она оказывается сверху и прижимает его к земле. Победа в кармане. Микаса прижимается к его спине, левая сторона лица врезалась в грязь. Слегка приоткрыв губы, он смотрел на неё снизу вверх. Профиль чёткий, но изящный. Взгляд едва держался на грани потери контроля. От этого зрелища в животе, между ног, вспыхивает неожиданное желание. Хватка на его предплечье ослабевает от сильного возбуждения, и он выворачивается, а затем переворачивает её. Они борются, пока не меняются местами: она лежит лицом в земле, его колено упирается в поясницу, а между стиснутыми зубами — земля. Три. Два. Один. — Первый матч за капитаном Леви, — объявил Уайт. Снова раздаётся звонок. Леви отпустил её и протянул руку, чтобы помочь подняться. Она встаёт, не принимая её, чувствуя во рту вкус крови. В следующий раз вспышка похоти сопровождала её ярость, вырываясь наружу в виде всплеска силы, которую она с трудом сдерживала. Удары и блоки теряли контроль. Она уворачивается, прячется от его кулаков, пока сильный удар не валит её лицом в грязь. Он садится на неё верхом, одной рукой хватает за предплечья, заломив их за спину, а другой с силой прижимает к позвоночнику. Жар между ног меняет их положение в воображении Микасы, создавая новый контекст. Он над ней. Трахает её вместо того, чтобы бороться. Прижимает к земле ради удовольствия, ради желания. Мысль о том, чтобы уступить, такая сладкая, что гнев в груди затихает, шипя, как мокрый уголь. Она представляет, как отпускает контроль, — и наблюдает, как он теряет его. Тот, кто не сможет причинить ей боль, даже когда ни один из них не сдерживается. Три. Два. Один. Раздался звонок, возвещающий о победе Леви. На этот раз, поднявшись, он без слов потянул её за руку, поднимая с земли, не давая шанса отказаться. — Завтра. Все сюда, в то же время, — сказал он. С этими словами набросил рубашку на плечо и в одиночестве исчез в душевой. Курсанты задержались лишь настолько, чтобы привести тренировочный плац в порядок, после чего толпой двинулись к душевым и столовой. Микаса плеснула водой из питьевого крана себе в лицо, чтобы остановить жар, расползающийся по щекам. Впервые за два дня она проиграла схватку, но расстраивало её не поражение. Взгляд Леви был отстранённым. Рассеянным. Сражался вполсилы и был недостаточно сосредоточенным, чтобы засвидетельствовать, насколько она жива. Она становится сильнее, и ему никогда не придётся опускать её в землю. Почему ты хочешь, чтобы тебя за это хвалили? Обещание она дала не ради похвалы. Она сделала это, потому что он заслуживал уверенности. Но ещё больше сбивало с толку то, как их близость после повышения подействовала на сознание. Пока она была вдали от друзей, приходилось проводить много времени с со-капитаном. И она не могла перестать замечать его. Какие у него серые глаза, очертания ключиц при мерцающем свете лампы во время ночных совещаний. Влажные после тренировки волосы. Его запах — чистый, после душа. Воспоминание о его руке на её руке. Все эти шрамы, формирующие его хватку. Самое бесящее: полное молчание во время спаррингов. Ни одного выбившегося волоска из причёски. Взгляд всегда пристальный, сосредоточенный. По какой-то необъяснимой причине она хотела увидеть, как он теряет контроль. Хотела стать причиной этого. Обычно ей достаточно удовлетворить сексуальные потребности самой. Хотя в последнее время почти не было на это времени. Но прикосновения к себе означают одиночество. А секс означал быть замеченной. Означал, что она настоящая и живая. Что с ней не так? Как она вообще могла думать о том, чтобы с кем-то переспать, когда должна сосредоточиться на Эрене? Из-за похоти спарринг был проигран. На нее нахлынула волна отчаяния. Остатки гнева на Жана, молчание друзей за завтраком, проигранная битва, ноющая боль между ног. Не знать, что случилось с Эреном. Это уже слишком. В раздевалке, пока все ужинали, она переоделась в форму. Надела снаряжение и бесшумно пробралась к опушке леса. За периметром трассы стволы деревьев становились шириной с дом. Она могла размахивать клинками и кричать, и никто не услышит. Не подвергая опасности товарищей, она отпускала себя, не позволяя мыслям увести в сторону. Так она возвращает Эрена домой. Когда солнце село, Микаса исчезла в лесу.

***

Обычный трёхминутный душ у Леви сегодня растянулся на десять минут. Он ругался, стоя под струями воды, и тщательно смывал грязь с волос. Мрачное отродье. Ещё две секунды, и первый матч был бы за ней, но когда он посмотрел на неё, хватка ослабла, а сосредоточенность сменилась любопытством. Что она увидела на его лице, что смягчило её? Слишком пристально вглядывалась. И всё же он хотел знать, что это было. Тц. Что тут знать? Он неверно истолковал выражение её лица. Сверхсосредоточенность и постоянные тренировки позволили ей добиться успеха после повышения, но он видел, что это её изматывает — такой темп ей не по силам. Она загоняет себя в могилу. Вот почему она дрогнула сегодня во время их боя. Как бы то ни было, он не мог выбросить из головы её раскрасневшиеся щёки, капельки пота на кончиках её ресниц, мерно вздымающуюся и опускающуюся грудь. Быть сверху и под ней — так, как они уже делали сотни раз прежде. Почему же, чёрт возьми, он сегодня такой беспокойный? Леви сделал воду максимально холодной и до красноты растёр кожу. Вытеревшись и одевшись, он вернулся в свою комнату без еды. Всё равно не голоден. К тому же были отчёты, которые необходимо сдать. Но когда он зашёл в комнату, отчётов на столе не оказалось. Значит, Ханджи была у него в кабинете, но до сих пор не созвала собрание Капитанского состава, чтобы ввести их в курс дела. Чёртова четырёхглазая. Просто скажи им. Леви видел, как напряжены были плечи Ханджи по возвращении из Митры, её мрачное выражение, когда они выходили из кареты. Он уже знал, без единого слова от Ханджи, каково было решение командования. Никакой спасательной операции. В груди что-то сжалось. Микаса будет мрачнее обычного. Вновь вспомнился тот бой, то невыразимое напряжение в её лице. Забудь, идиот. Он надел маску, шапочку для волос и фартук, готовый оттереть грязь — и свои мысли — до состояния блаженного забвения, но в комнате не было ни единой пылинки. Никаких простыней, чтобы сменить, никакой грёбаной кровати, поскольку стул вполне устраивал его для сна. Никакой посуды, чтобы отнести на кухню, потому что ужина не было. Не нужно мыть полы, ни волоска в ванной — ни в раковине, ни в душе. Место было чертовски безупречным. Как и свободная комната напротив, готовая для его со-капитана. Костяшки пальцев всё ещё саднили после вчерашней уборки. Не нужно ничего чистить, никаких отчётов, никакого ужина. Серые глаза смотрели на него сверху вниз, её тело прижималось к нему. Кончики пальцев покалывали от знакомой энергии, которая так контрастировала с тяжестью в конечностях. Бессонница мучила Леви всю жизнь, но особенно после возвращения из Либерио. Спал по несколько часов раз в несколько дней. Хотя ему никогда не требовалось много сна, он всё же нуждался в отдыхе. Он был на пределе. Леви сел в кресло, закрыл глаза и попытался вздремнуть. Ничего не выходило. Сегодняшняя ночь будет полна бодрствования и бесцельных блужданий, мыслей о том, о чём не следовало бы думать: о Микасе, о том, как он прижимал к себе её раненую руку на корабле. Ладони коснулись вещи, которая ему не принадлежала: медальона Эрвина, всё ещё лежащего в кармане. Есть ещё один способ, с помощью которого у него был шанс уснуть этой ночью. Но в данный момент это невозможно. Без кровати, без соседа по постели. Самоудовлетворение давало менее крепкий сон, но могло бы сработать. Если бы тело Леви не предавало его. Мозг — без интереса перебирающий прошлые встречи и лишённый фантазий, которыми он и так редко себя баловал. Конечности, измотанные и отказывающиеся слушаться. Блядь. Он устал. И сна ни в одном глазу. И это полный провал. Леви прислонился к столу, потирая виски, где пульсировала головная боль. Посмотрел в окно на темнеющий горизонт и увидел её. Она быстро шла между деревьями, прямо под кронами. Патрулирование начнётся ближе к полуночи, и она не на дежурстве. Значит, вновь бродит одна. Не зная, благодарит он своего со-капитана или проклинает, он надел снаряжение. По крайней мере, не придётся слоняться без дела или ждать, пока Ханджи постучится в дверь. Когда он нашёл Микасу, о сне не могло быть и речи. Она была не одна. Стояла спиной к угрозе, окутанная...

***

Вдали от ледяного сияния штаба тьма окутывала каждый уголок леса, но зрение адаптировалось лишь после сотого удара по стволу гигантского красного дерева. Каждый удар разъедал гнев, заменяя его виной. Микаса разрушала что-то прекрасное — стойкое, вздымающееся ввысь дерево, которое в десять раз превосходило её по возрасту. Нанося очередной удар, она рычала, горло саднило от ярости. Из древесной раны вытекла одинокая тёмная капля сока. Вот чего она хотела. Отвлечения, не несущего угрозы. Тренировки и изоляция не бесплодны. На Эрене рано ставить крест. И на ней тоже. И всё же Эрен всё ещё был там. А она всё ещё… одна. Измучена. Плечи ныли, а тихое шипение ветра в кронах деревьев лишь на время отвлекало от переполняющих чувств. Микаса упала на колени, руки безвольно опустились. Рассеянно посмотрела на липкую струйку сока, стекающую на землю. Она сделала глубокий вдох, щёки разгорелись от холода, конечности и внутренности онемели. «Это временно», — подумала она, но облегчение длилось недолго. Ветер стих, и она услышала это. Дыхание. Гортанное, нечеловеческое. Она медленно обернулась. В пылу эмоций не заметила его. В нескольких метрах позади, прислонившись к гигантской секвойе, сидел трёхметровый чистый титан. Выпученные глаза блуждали, не останавливаясь ни на чём конкретном, тонкие губы образовывали широкую прорезь рта. Он не торопился нападать — конечности были слишком слабы, чтобы выдержать вес головы и туловища. Распространённая деформация среди титанов, обитающих на побережье. Их тянет к городам, но они обречены ползти или сидеть, не в силах утолить голод. По коже пробежал холодок. Его здесь не должно быть. Прошло больше года с тех пор, как их видели в последний раз. Они десятки раз прочесывали эту местность во время операций по ликвидации. И всё же он сидел у дерева в окружении дюжины больших белых камней. Выступающая грудина вздымалась и опускалась, зрачки были расфокусированы, а голова запрокинута. Дыхание громкое и тяжёлое, хотя лёгких у него не было. Аномальный. Ладони закололо, в крови забурлил адреналин, когда она сделала три шага к нему. Однако мысль зациклилась на том, как она проглядела титана, на его дыхании, на камнях вокруг — их формах, меняющихся от острых до гладких. Сосредоточься на том, чтобы убить его. Взлететь к секвойе, сбежать вертикально вниз по стволу — и пусть гравитация и клинки сделают всё остальное. Но зрелище титана, который дышал так, будто умирает, — насмешка над дыханием, украденным у друзей, товарищей, любимых, — жгло глубоко в костях. Титаны отняли у неё так много: друзей, семью, дом. Во всём виноваты титаны. Из-за них Эрен проживёт не десятки лет, а всего несколько. Вот почему Марли хотели, чтобы его силу передали одному из их воинов. Марли жестоки, но проклятие титанов — мерзость. Как и она — по меркам Марли — дьявол. Так тому и быть. Я стану дьяволом, если это спасёт Эрена. Убью столько титанов, сколько потребуется. Столько вражеских солдат, сколько встанет между мной и Эреном. Гнев переполнял её, когда она приблизилась к чудищу. Она могла бы отрубить ему ноги и засунуть их ему в глотку, чтобы он прекратил эту хриплую насмешку. Медленно подвести клинок к его глазу. Могла бы отрезать ему губы, влажные от слюны, стекающей из уголка рта. Наверное, он чувствует её запах. Запах добычи. Руки дрожали, стискивая рукояти клинков до побелевших костяшек. Всего один взмах — и она даст волю ярости. Нога задела один из камней. Микаса опустила взгляд и замерла. Это были не камни — зубы. Чудовище застонало, и глаза устремились на неё: широкие, блестящие мишени. Его щёки в слезах. Клинки тяжелеют, словно тонущие якоря. Он не дышит. Плачет. Или, по крайней мере, притворяется, что плачет. Её взгляд заскользил по рукам аномального — или по тому, что от них осталось. Обе руки дымились: одна — окровавленный обрубок, отрезанный до середины предплечья. Другая — месиво с многочисленными порезами в форме резцов, как у растерзанного животного... От этой сцены у неё внутри все сжалось от ужаса. Но это было не нападение зверей. Они не охотятся на титанов — те слишком большие, и добыча не стоит затраченных усилий. В их телах нет ничего, что могло бы стать для них настоящей пищей. Этот аномальный выдрал себе зубы, разорвав при этом руки в клочья. Тяжёлое дыхание и слёзы — это агония. Ханджи давно подтвердила, что титаны испытывают физическую боль. Имир утверждала, что в облике чистого титана сохранила человеческие воспоминания. Мать Конни разговаривала с ним в облике титана. Если этот титан чувствует боль, хранит воспоминания, помнит, как дышать, говорить и плакать, возможно ли, что он также… Осознаёт ли он свой голод? Хочет ли его утолить? По меньшей мере полчаса он наблюдал за ней, чувствуя её запах, находясь на расстоянии вытянутой руки, но вместо того, чтобы укусить или наброситься, он… Мысли за последнюю минуту обрушиваются на Микасу, и её затошнило от собственной жестокости. Когда-то этот титан был человеком. Его превратила в монстра человеческая жестокость. И она думала о том, чтобы причинить ему лишнее страдание. С какой целью? Чтобы заставить кого-то заплатить за её мучения? Это не вернёт Эрена. Это ничего не изменит. Чёрт, как же она ненавидит это. Титаны и кровь. Напряжение, сражения и... Люди тоже кое-что у неё отняли. Забрали родителей, нерождённого брата или сестру, детство. Тихую жизнь на окраине Шиганшины. Сослуживцев. Поколения эльдийцев до неё. Люди увековечили проклятие титанов, чтобы править другими. Может быть, люди действительно заслуживают звания дьяволов. Ноги подкосились. Она выронила один клинок и осела, внезапно обнаружив, что трудно перевести дыхание. Что, чёрт возьми, со мной не так? Её ярость, пусть и недолгая, переросла в жестокость. Охваченная гневом, отличается ли она от титана, ведомого своим голодом? Аномальный снова застонал от боли. Тошнота ещё сильнее скрутила внутренности. Дрожа, она потянулась за упавшим клинком… — Микаса, сзади... Отчаянный голос пронзил её как молния. Оба клинка снова в руках, она резко оборачивается на широко раскрытую пасть, летящую прямо на неё и извивающуюся в воздухе, на второго аномального титана. Она прижимается к земле, и клинки рассекают его затылок, когда он пролетает над ней. Её залила кровь, горячая и липкая, в воздухе повис невыносимый запах железа. Инерция подтолкнула её ближе к уродливому титану. Из глотки вырывалось влажное хлюпанье, он наклонился вперёд, обнажая беззубые дёсны, губы уже были готовы схватить левую ногу… Металлический звон скрещивающихся клинков эхом разнёсся по поляне, голова титана безжизненно повалилась набок, зрачки потухли, а пасть оказалась всего в нескольких сантиметрах от туловища. Одна из его слезинок упала на форму. Не успела она перевести дыхание, как чьи-то руки схватили её за воротник куртки и вытащили из-под мёртвого титана. В дюжине футов от двух дымящихся тел руки отпустили её. Из-под капюшона плаща на неё смотрели горящие от угасающего адреналина глаза Леви. — Ты ранена? — спросил он. Не ранена. Но и не в порядке. В животе всё ещё бурлило, и хотелось выползти из собственной кожи. Подальше от своих мыслей. От того, как он на неё смотрит… Может ли он это увидеть на моём лице? На что она способна, когда позволяет ярости взять верх? Какой беспечной становится, когда Эрен так далеко? Но его черты смягчились. В глазах читался гнев, но менее чудовищный — скорее обеспокоенный.

***

— Стоит ли мне вообще спрашивать, какого чёрта ты делала здесь? Одна? Микаса не отвечала. Её заторможенность тревожила его. Совсем не похоже на неё — особенно после того, как она только что убила титана, и так разительно отличалась от той, какой была во время их спарринга несколько часов назад. Он присел на корточки рядом с ней и понизил голос. — Микаса. В глазах появился слабый проблеск сознания, но она всё ещё была бледна. Её слегка трясло. Она приоткрыла рот, но не издала ни звука. — Сядь, — сказал он. Она не двигалась. Леви наклонился и слегка сжал её плечи. — Эй, ты здесь? Во взгляде Микасы появилась осмысленность. Девушка медленно обхватила его предплечья, и он помог ей сесть. Она опустила голову и осмотрела руки. Целые, но всё ещё дрожащие. Он отпустил её. — Со мной что-то не так, — прошептала она. Испаряющаяся кровь на форме — не её. Все конечности на месте, видимых ран нет. — Я не вижу никаких ран. Ты ударилась головой? — Я не ранена. Но… я чуть не… — она бросила взгляд на трупы титанов и заметно вздрогнула, прежде чем снова отвести глаза. Аномальные мертвы, но лежали так, словно тянулись друг к другу. Леви опустил капюшон, чтобы лучше слышать, что происходит вокруг. Никакого движения в кустах. Впрочем, он заметил дерево на другой стороне поляны со свежими шрамами и порезами — несомненно, дело рук Микасы. Никаких других признаков угрозы. Титаны мертвы. Видеть её в таком состоянии — вот что ненормально. Увидеть аномального спустя год — вот что странно. — Он просто… сидел там. А я… я собиралась… — Она замолкла. Задумалась. — Дыши глубже, отродье. Через секунду она подчинилась. Тихо и надломленно произнесла: — Я пришла сюда… побыть одна. И даже не заметила его. Он не напал на меня. — Она сглотнула. — Он вырвал себе зубы. Сожрал свою руку. Леви бросил взгляд на титанов. Резцы размером с его голову как попало разбросаны вокруг тел. К концам резцов крепились склизкие щупальца — корни. Должно быть, это было чертовски больно. Определённо аномальные, но такое случается. Титаны поедают сами себя, когда не могут найти настоящую плоть, — так младенец сосёт пустышку. Но она должна это знать. Она закалена в боях. Этого недостаточно, чтобы напугать её. — Наверное, проголодался, — осторожно сказал он. — Ты предложила ему перекусить? Ты подошла слишком близко, даже без зубов он бы зажевал тебя до смерти. Микаса разглядывала ладони, сжимая и разжимая их. К лицу вернулось немного цвета. — Его… не должно было здесь быть. И я была в ярости. На своих друзей. На тебя за то, что сегодня ты бился вполсилы, и на себя — за то, что проиграла, несмотря ни на что. Я хотела его убить. — Она отвела взгляд. — А потом я подумала о том, чтобы сделать ему больно. Заставить его страдать. — Она обхватила себя руками, шепча: — Я чуть не сделала это. Это всё объясняло. Страх в её глазах — страх перед собственными кровавыми мыслями. Он наклонил голову, изучая шрам под правым глазом. Леви сталкивался с этим раньше. Жестоко издеваться над титаном вместо того, чтобы просто убить. Под проливным дождём застыл распахнутый, безжизненный взгляд Изабель, свидетельствующий об этом. — Что тебя остановило? — спросил он. Микаса нахмурила брови. — То, о чём я думала... вызывало у меня тошноту. Вспомнив, что когда-то он был человеком. Что он… возможно, знает, что он такое. Кем он стал. Он вздохнул. — До того, как мы узнали их тайну, убивать было легче. Запах крови и земли, пропитанный влагой, заполнил чувства. Слишком насыщенный воздух пронизывал эту поляну, полную мёртвых тварей. Её тон — хрупкий, настолько несвойственный ей — отвлёк внимание. — Леви, во мне что-то изменилось? Он внимательно осмотрел её. Вся в крови, но жива. Губы — нежные, хотя раньше он этого почему-то не замечал, но это, несомненно, её губы. Волосы в беспорядке. Бледное лицо в царапинах, но целое. Она выглядела ужасно, но всё ещё обладала всеми своими чертовски симметричными чертами. Несомненно, это была она. Может, дело в его мозге, который не справлялся из-за недосыпа, или в атмосфере, но он положил руку ей на предплечье. Она холодная, но не ледяная, как труп. — Ты выглядишь ужасно, — пробормотал он. — Но с тобой всё в порядке. И я ничего не делал вполсилы. Наконец она встретилась с ним взглядом — поражение в глазах рассеялось. К щекам возвратился румянец. Он медленно убрал руку, но её взгляд продолжал скользить по его лицу — Микаса оценивала его честность? Или... Леви замер, когда она протянула руку к его лицу, и у него перехватило дыхание, когда большой палец коснулся тёмного синяка под левым глазом. Когда губы приоткрылись, она издала звук, похожий на щелчок взводимого курка. Глаза расширились, и она обхватила его руками, прижимая к земле, когда по поляне разнёсся оглушительный выстрел. Запах пороха заполнил ноздри, когда они расцепились и встали спина к спине, обнажив клинки. Слева донеслось характерное бульканье — кто-то пытается дышать, захлёбываясь собственной кровью. За ягодным кустом на краю поляны мелькнула тень. Перед ней на земле лежала заряженная, но так и не выстрелившая винтовка. Преодолев расстояние в четыре широких шага, Леви направил эту же винтовку на скрючившуюся тень. Мужчина — одет в чёрное, на левом бицепсе повязка. Он отчаянно хватался за горло, а затем упал. Его уже не спасти — пуля со смертельной точностью задела сонную артерию. Из уголка рта сочилась кровь, губы беззвучно произносили слова, которые Леви уже устал слышать: — Островные дьяволы. — Он обмяк. Леви опустил винтовку. Когда звон в ушах утих, он услышал жужжание снаряжения УПМ. — Периметр? — Ханджи вышла на поляну, медленно очерчивая винтовкой дугу над деревьями. Сверху раздался голос Жана: — Здесь чисто. — Периметр чист. — Конни приземлился справа от Леви, заметил двух дымящихся аномальных титанов и вздрогнул. Он нахмурился и пробормотал себе под нос: — Чёрт. Слева из кустов вышла Саша, опуская снайперскую винтовку. Она перезарядила оружие, хмуро глядя на тёплое тело. Марийский шпион, но при этом элдиец. Скорее всего, этому человеку промывали мозги всю жизнь. Его отправили сюда в качестве наказания или шантажировали, угрожая его семье. Семье, которую он больше никогда не увидит. — Ты сделала то, что должна была, — сказал ей Леви, протягивая винтовку убитого. Брюнетка взяла оружие, губы скривились. Она лишь произнесла: — Я рада, что с вами обоими всё в порядке. — Блядь. Ещё две минуты — и мы бы… Чёрт. — Ханджи присела возле аномальных, разглядывая дымящиеся останки. Образцы не пригодны для исследований. Микаса посмотрела на Ханджи, не говоря ни слова. Он сдержал порыв протянуть руку к девушке. Саша подошла и положила голову на плечо Микасы, обнимая её. Ноги Леви налились тяжестью. Когда дым рассеялся, Ханджи приказала им возвращаться на базу. Леви присел на корточки, перекидывая мертвеца через плечо. Выстрелы уже насторожили бы марлийцев, разбивших лагерь неподалёку, и Леви сомневался, что те стали бы хоронить элдийца. Шпион он или нет, но, по крайней мере, этого заслуживал. Даже если собирался убить его. Хотя, возможно, этот ублюдок целился в его со-капитана. Леви едва не уронил тело, но сдержался и снял предохранитель. Ханджи решительно ухватила его за плечо. — Когда с ним закончишь, приходи в мой кабинет. Нам нужно кое-что обсудить.