Глава 5. Бурные волны

Микаса возилась с застёжками плаща Леви, то и дело сбиваясь и путаясь в них. Она чувствовала себя сплошным комком нервов, под стать всему этому дурацкому вечеру. Меньше часа назад Леви рухнул к ней на руки без чувств; казалось бы, стоило отложить всё до завтра. Но ждать — означало дать себе время струсить. Впрочем, вся её бравада бесследно улетучилась, стоило лишь оказаться на кровати рядом с ним — так близко. Наблюдение за тем, как он мучается, пытаясь устроиться поудобнее, тянуло её к нему. Леви ворочался с боку на бок, и его обычно безупречно уложенные волосы растрепались. Она увидела измождённого, живого мужчину под солдатским апатичным взглядом. Взглядом, скользнувшим по её груди, когда она наклонилась. Он тут же отвел глаза, и лицо Микасы вспыхнуло. Она не смогла прочесть в его чертах ничего определенного: ни интереса, ни смущения, ни даже тени дискомфорта. Она специально выбрала эту одежду, надеясь, что он увидит в ней женщину, а не солдата в форме. После двух месяцев борьбы с собственным влечением полагаться на волю случая сегодня вечером казалось верхом неосторожности. Однако план провалился: его хмурое лицо, беспокойство за него после потери сознания — всё превратилось в безнадежный хаос. И всё же, когда она несла его в лазарет, всё вдруг встало на свои места. Два месяца она убеждала себя, что их прикосновения и последовавшее за ними спокойствие — лишь случайности, а не связь между ними. На корабле она взяла его за руку, скрепляя своё обещание, и задремав, услышала, как он вздрогнул, просыпаясь в кресле. На поляне его плечи заметно расслабились, стоило ей провести пальцем по темному синяку под его глазом — настолько, что они оба не услышали щелчка взводимого курка. На крыше он набросил на её плечи свой плащ, и она готова была поклясться, что он пошатнулся, возвращаясь к окну кабинета. А сегодня она едва коснулась его ключицы — и меньше чем через минуту он отключился. Каждое из этих происшествий было узлом на одной нити, сплетённой из множества других. По какой-то странной причине прикосновение помогало Леви обрести покой. Пути назад нет, решила она. Откладывая исполнение своих желаний, она рисковала вновь подвергнуть опасности товарищей. Свой отряд, за жизни которого теперь несла полную ответственность. Она притащила запасную кровать в комнату Леви — как и приказала Ханджи — и стала ждать его возвращения из лазарета. Но стоило ему войти, как её решимость пошатнулась. Кожа Леви порозовела, ледяное выражение вновь застыло на лице. А теперь она лежала в его постели, расстёгивая его плащ, и чувствовала себя более обнаженной, чем когда сражалась в одних повязках и шортах. И Леви снова наблюдал за ней. — Это часть твоего неофициального предложения? — спросил он. От его голоса — низкого, бархатистого, наполненного едва сдерживаемой чувственностью — по телу пронеслась волна жара, отдаваясь пульсацией между ног. Как она могла не замечать этого раньше? Хотя, если честно, уже дюжину раз представляла, какие грязные вещи он мог бы ей сказать. Она сглотнула.  Сосредоточься. — Возможно. Если ты хочешь… Пальцы Микасы соскользнули вниз, вновь касаясь его обнаженной ключицы. Глупый плащ, глупая… Руки... Его руки сомкнулись на её запястьях. Это не была хватка спарринг-партнера, не привычное утешение товарища. Осторожные, почти невесомые, но полные энергией прикосновения. Его взгляд был непоколебим и пронзителен. Сердцебиение в груди эхом отдавалось в голове. — Поговори со мной, — прошептал он так тихо, что это показалось чем-то глубоко интимным, предназначенным лишь для этого мгновения и только для неё. — Если я хочу... что? Она расстегнула последнюю пуговицу. Отвлекаться было больше не на что. Неизбежное столкновение её слов и содержащегося между ними кислорода — искрящегося или превращающегося в пепел — разлилось по венам. Кровь откликнулась мгновенно: мощный выброс адреналина сменил дрожь в её выдохах на тягучее, лихорадочное ожидание. Пора. Микаса вытянула плащ из-под него и отбросила в изножье кровати, затем откинула одеяло и забралась внутрь. Лёжа на боку, она повернулась к Леви лицом, скрестив руки на груди, пытаясь собраться с духом. — Что у тебя в голове, отродье? О чём ты думаешь — вот что для меня важно. В голове — окровавленный клубок шипов: война, жестокость и гнев, с которыми она не в силах совладать. Эрен в тюрьме, Эрен в земле, молчание Армина и его явная обида из-за того, что она не может задержать его дольше короткой прогулки через плац. То, какой редкостью стала теперь радость друзей. Прошлые провалы и грядущие неудачи, способные поглотить её и весь её отряд — пятерых юнцов, ещё не знавших крови и насилия. Пятерых, кто может погибнуть, если ничего не изменится. Но хуже любого из шипов была пустота, разливающаяся под кожей. Без Эрена она плыла по течению, потерянная, никем не любимая. И всё же, каким-то непостижимым образом, её судьба оказалась сплетена с судьбой со-капитана. Леви раз за разом вытягивал её из этой бездны. И сейчас она отчаянно хотела, чтобы он растворился в ней без остатка. Она выдохнула. — Я... хочу тебя, Леви. И... если ты тоже этого хочешь, то... наше соглашение может быть взаимовыгодным. Для нас обоих. Ты... выслушаешь меня? Леви дважды моргнул, пристально вглядываясь в её лицо. В голове Микасы всё заволокло пеленой хаотичного шума, будто ветер тревожно шелестел листвой в преддверии бури. Конечности сковало от напряжения и предчувствия. Воздух в комнате словно ожил от выдоха Леви, его радужки— тёмные, охваченные пламенем, подобно предгрозовому небу. Одним движением он притянул её к своей груди, обхватив за талию. Внутри у Микасы всё перевернулось; сердце забилось в такт мерцанию свечей. Леви оказался тёплым. Его пальцы, скользнувшие от талии к лицу, оставляли на коже приятные мурашки. Когда он обхватил её правую щеку, Микаса почувствовала почти невыносимый жар, ставший особенно отчетливым там, где его большой палец коснулся шрама. Он закрыл глаза, и она замерла, пытаясь угадать его мысли. Тишину нарушил его низкий, грубоватый голос: — Говори. Я слушаю. Он продолжал медленно очерчивать большим пальцем линию её шрама. У Микасы пересохло в горле. Всё, что она репетировала, мгновенно вылетело из головы. Палец Леви вдруг замер. — ...Соглашение, — сказал он, пробуя слово на вкус. — Что ты от этого получаешь? Она сглотнула, собираясь с духом. Каждое слово — это ещё одна часть её, выставленная на всеобщее обозрение. Она невольно сжалась. — Я постоянно совершаю ошибки, подвергаю опасности своих товарищей. Если… если я снова потеряю над собой контроль, остановить меня сможешь лишь ты... или я сама. Но я не могу вести отряд на задание или в атаку, вечно опасаясь, что могу потерять контроль. Особенно когда дело касается Эрена. Когда на кону жизни гражданских и эта война… Дыхание перехватило, но взгляд Леви неожиданно смягчился. Он положил руку ей на затылок, и его пальцы нежно заскользили по волосам. Позвоночник пронзило холодком, но это успокаивающее касание помогло ей прийти в себя и найти силы продолжить. — Сохранять самообладание — моё бремя. Не моих друзей, не отряда, даже не Эрена. И, конечно, не твоё. Это мой груз. Но я подумала… возможно, иная форма физической разрядки могла бы помочь мне... проработать это. Не подвергая никого опасности. Леви сжал челюсть, и его взгляд скользнул к её талии. Без привычной резкости в голосе он произнес: — Руки у тебя, насколько я вижу, в полном порядке. Ты вполне способна довести себя до разрядки самостоятельно. Почему ты просишь об этом меня? — Я… я способна. И я… я пыталась. Но даже когда я удовлетворяю себя каждую ночь, к утру я всё равно… на взводе. Его пальцы легко заскользили вниз: по плечу, к груди, затем по грудине. — Каждую ночь? Лицо Микасы вспыхнуло и она отвела взгляд от его пронзительных глаз. Чёрт. Такого она не репетировала. — Неважно, как часто. Мне просто больше недостаточно того, что я могу сделать сама. Его молчание подтачивало её терпение. Микаса непроизвольно потянулась к шее, вспоминая, что специально оставила шарф в другой комнате, чтобы не прятаться за ним. Но теперь прятаться было некуда: Леви приподнял её подбородок, чтобы взглянуть на неё. Его скулы были напряжены, губы застыли в чёткой линии. От того, как он был хорош собой — даже когда измождён, — у неё защемило сердце. Это было нечестно. Она судорожно сглотнула, и остальные слова, наконец сорвались с её губ. — Ты почти не спишь. И я заметила… после того, как мы касаемся друг друга, ты засыпаешь. Так было на корабле, на крыше. И сегодня ночью. Я подумала, что… что секс мог бы помочь тебе выспаться. В его молчании закипало сомнение. Сейчас он спросит, не повредила ли она голову, скажет, что ей нужен хороший пинок или презрительно усмехнется, назвав её мерзкой, похотливой и непрофессиональной. Но выговора не последовало. Леви лишь свёл брови к переносице. — Ханджи что-то говорила тебе? О моем сне? Помимо сегодняшних приказов. Микаса нахмурилась. — Нет. Она лишь велела проследить, чтобы ты оставался в постели, прежде чем я уйду. Клянусь. Она не просила меня говорить ничего из того, что я сказала. Это… то, что у меня в голове. Но если я ошиблась и… если это тебе совсем не поможет… Его кадык дернулся, челюсти сжались, но пальцы снова скользнули по подбородку, а рука крепко сжимала её талию. Нежность, проскользнувшая в жесте, не вязалась с его холодными словами: — Моя бессонница — не твоя забота. — Я… я не собираюсь спать с тобой каждую ночь, когда тебе не спится. И я не жду, что ты будешь рядом каждый раз, когда я впадаю в ярость или ступор, — сказала Микаса. Они обсуждают это. Это просто разговор. Страх в её душе сменился надеждой. — Мы должны прийти к согласию. Могут быть условия. Например… крайний срок. Я знаю, что нас ждет впереди, и не хочу отвлекаться. Или отвлекать тебя. Размеренно, Леви произнёс: — Моё первое условие. Иначе этому не бывать: я не собираюсь заниматься сексом из жалости. — Я не жалею тебя. — Ладно. Второе условие: я не твой трофей. Раздражение отдалось болью в висках. — Я много раз побеждала тебя во время спаррингов. Просто… не в последнее время. Челюсть Леви дёрнулась влево, а взгляд стал острым, как лезвие кинжала. — Третье условие: ты ответишь на два вопроса. Честно. Формально, это ещё два условия. Она выдохнула, невольно сжав бедра — от этого жар между ног лишь усилился. Но если он задумается...  — Хорошо, — согласилась она. Он обхватил её лицо ладонями, большими пальцами упираясь в мочки ушей. Её соски отозвались на его прикосновения, а по телу пробежала волна мурашек. Микаса заёрзала под его изучающим взглядом; за время этого разговора он коснулся её во стольких новых местах. — Почему пришла ко мне? — спросил он. Ответ незмаедлительно сорвался с её губ. Её нервы были на пределе, остатки адреналина уходили. Руки мелко дрожали. — Потому что я вижу тебя. И ты… ты видишь меня. И я думаю, мне это просто нужно. Переспать с кем-то. Жесткий изгиб его бровей смягчился по краям. — Какой твой последний вопрос? — спросила она. Его большие пальцы замерли у её ушей. Он наклонился ближе, касаясь щекой к её щеке и говоря прямо у её ушной раковины. — Скажи, что заставляет тебя…

***

— …кончать, когда ты касаешься себя. Леви отстранился, оценивая её реакцию. Формально это не был вопрос, но ему всё равно нужен был ответ. Румянца, залившего её щеки, было недостаточно, несмотря на глубину его оттенка. Она отвела взгляд, поджала ноги, нервно ёрзая на месте. Он ждал словесного подтверждения её влечения. Подтверждения, которого не последовало. Ладно, она его не жалела, несмотря на то, что видела, как он мучается, просто лежа на кровати и чувствуя себя разбитым. Он знал, что она выполнила его второе условие ещё до того, как спросил. Но был еще один барьер. Её ответ на его первый вопрос — они видят друг друга — обжёг его кожу. И ничего хорошего из этого не выйдет… Ханджи права. Снова. Леви не может позволить себе утешения. Не может принять его, пока кто-то не пробьётся сквозь его упрямство. И всё же, когда он тянется первым, вся его душа изнывает от жажды близости. Он грезит о губах, прижатых к губам, об объятиях после засыпания и о том, как это — проснуться рядом с кем-то. Даже когда он борется с этим, отвергая собственное желание, он жаждет его. Но знает лишь один путь: как губы врезаются, чтобы тут же отхлынуть прочь. Знает пробуждение на холодном, пустом матрасе. Знает, что всегда хочет от человека больше, чем тот способен дать. Война маячила на горизонте. Сейчас не время для близости. Это соглашение оказалось чем-то большим, чем он ожидал: они трахаются, она сбрасывает напряжение, а он наконец может выспаться. Она — сосредоточиться на возвращении Эрена, а он — на том, чтобы заполучить голову Зика. Её осторожные формулировки, тактичность, осознанное соблюдение границ — всё это сводило с ума. Она с готовностью приняла его условия и ответила на них с пугающей прямотой. Последнее, что ему сейчас нужно, — это взаимная близость. Но если секс никогда не перерастет в нечто большее, он, по крайней мере, хочет быть желанным. Он уже был без ума от неё. От того, как в один миг теплота на её лице сменялась серебристым, мрачным выражением. Она не была загадкой или тайной — и слава богу. Он восхищался дерзостью, с которой она действовала — так прямо, подступая к делу как со-капитан. Даже осознание того, что он начинает её понимать, одновременно пугало и возбуждало. Его член болезненно упирался в брюки, с каждым вдохом требуя большего. По-прежнему вглядываясь в её лицо в поисках признаков сомнения или тревоги, он спросил: — Ты собираешься мне ответить? Чёрт. Она дрожала, а губы сложились в лёгкую, почти обиженную гримасу — единственный признак её упрямства, помимо резкости в голосе. — Я… я думаю о тебе. В каюте на корабле. На тренировочном плацу. Ты и я… на твоём столе. Он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Поподробнее. Её руки сжались в кулаки, впиваясь в ткань его рубашки и вдавливаясь в грудь — то ли в попытке удушить, то ли чтобы притянуть его ближе к себе. — Ты. Надо мной. Сзади, прижимаешь меня к себе, проникаешь в меня. Твой голос говорит, что ты меня видишь. Велит мне раздвинуть ноги. Велит мне... оседлать тебя. Взять тебя всего. — Её грудь тяжело вздымалась, будто воздуха в комнате стало критически мало. — Тебе этого достаточно, придурок? Микаса ещё не подозревала, что он попался, ведь он ожидал, что она оттолкнёт его, поспешив признать свои слова ошибкой. Он оказался не готов к такой пугающей прямоте и к осознанию того, что она действительно готова подчиниться любой его просьбе. Леви невольно дёрнулся — его член жаждал разрядки, — он больше не мог отрицать, что это влечение взаимно. В голове пронеслась короткая, горько-сладкая картина их сомкнувшихся губ, пронзившая его волной настоящего ужаса. Может быть, если он никогда не узнает вкус её губ, он никогда не перепутает похоть с жаждой. А это проклятое одеяло между ними лишь разжигало в нём бушующий ад. — Ещё какие-нибудь условия? — Она сглотнула, и свирепость в её глазах сменилась переплетением с обнажённой тоской. Больше не дрожа, она замерла, пока Леви медленно водил взглядом по внутренней стороне её левого запястья, наблюдая за ритмичной пульсацией вен и вдыхая её запах, от которого он почти терял себя. — Твоим губам дозволено всё, кроме моего рта. Или рядом с ним, — сказал он. Она слегка ослабила хватку на ткани его рубашки. — Уточни, что именно ты считаешь «рядом». Леви задумался, осознавая, что в глубине души вовсе не хочет полностью отказываться от подобного рода близости. Он мягко направил её палец, заставляя обводить контуры своего лица: лоб, виски, четкую линию подбородка, брови и веки — разрешено. Но рот, щеки и нос — за пределами дозволенного. — Понятно? Она лишь сосредоточенно кивнула, не имея ни малейшего намерения возражать, — в её взгляде читалось одно лишь ожидание. Его раздражало, что она понимала его без слов, осознавая, что этот разговор ещё далеко не закончен. — И ещё одно. После всего мы возвращаемся каждый в свою постель. — Разумеется. Тебе нужно как следует отдохнуть. Его отрицания и возведённые барьеры окончательно иссякли, и руки, беспокойно скользящие по её талии, знали об этом. Невероятно: как она могла быть одновременно такой мускулистой и такой мягкой? Чёрт, он хотел её. Но... — Твои условия? — спросил он. Микаса медленно провела пальцем по верхней пуговице его рубашки. — Пока что… мне просто нужно знать, что ты хочешь меня. Что я… не воображала, как ты на меня смотришь. Чёрт. Он был эгоистичен. Слишком ошеломлён её прямотой и тем, как его собственные желания вдруг сложились в единственно верный способ ответить, позволяя выразить всего себя без остатка. Но слова казались бессильными перед тем, как он воображал её, как жадно и неотрывно наблюдал за каждым её движением. Показать ей всё — возможно, было его единственным выходом. Леви подался бёдрами вперёд, прижимаясь её лобку, чтобы она ощутила всю длину его члена — твёрдого и сдерживаемого. Она судорожно вздохнула, крепко вцепившись в его рубашку и закрыла глаза, её бёдра тут же непроизвольно отозвались на этот контакт. Микаса застонала от желания и он невольно вздрогнул, а дыхание перехватило спазмом в тот самый момент, когда он ощутил её мягкость, встретившую его напор. Она подалась навстречу, толкнувшись вперёд, точно берег, принимающий волну, и в этот миг он поймал себя на мысли, что готов утонуть в ней без остатка. Однако вместо этого Леви лишь крепче обнял её, прижимая к себе с такой силой, словно она могла исчезнуть в любую секунду. Она вздрогнула, выгибаясь в его руках, но он сделал глубокий вдох, пытаясь унять нарастающий ритм и заставить её замедлиться: между ними всё ещё оставались невысказанные слова. К чёрту слова. Не дави. Это было только для того, чтобы показать ей. — Это… отвечает на твой вопрос? — спросил он. — Да. — Это было скорее выдохом, чем словом. Он сглотнул. — После твоей миссии нам стоит... обсудить всё это подробнее. Обсудить любые другие ограничения, которые могут прийти тебе в голову, и условия расторжения нашего соглашения. Точнее, момент, когда... это соглашение будет официально расторгнуто. — После? — переспросила она, и в её дыхании, сорвавшемся на полуслове, отчетливо сквозило нетерпение. — Тц. Это всего через несколько дней, — пробормотал он. Спустя мгновение она уткнулась лицом в изгиб его шеи. — Мне… уйти? Нет. — Если… хочешь. Он проглотил комок в горле. Больше никаких обсуждений. Единственное, что он мог сделать сегодня, — это все испортить, если будет торопить события. Но она тёплая. В его объятиях и не пытается выскользнуть из его хватки.  — Ты устала, отродье? Уже поздно. Она отрицательно покачала головой, и её шелковистые локоны мягко коснулись его подбородка. — Я не устала. Но тебе нужно поспать. Если позволишь, я... хочу помочь тебе с этим. Стальная дверь, некогда наглухо закрывавшая его самые грязные мысли, теперь превратилась в распахнутое настежь окно. Она снова прижалась бёдрами к его возбуждённому члену, выжидающе и жадно, и в его груди начало стремительно расти нетерпение: он не мог не думать о том, что случится дальше, если он решит дать волю своим желаниям. — Сегодня? Она вжалась в него ещё сильнее, и Леви с трудом вспомнил, когда в последний раз чувствовал подобное возбуждение. — Назовём это пробным разом.Леви, я… действительно хочу этого. Я хочу… тебя. Сдержанность Леви рвалась, словно натянутая до предела струна, наполняя его тело вибрацией и низким гулом вожделения. Уступить было странно. Опасение зайти слишком далеко, пока он только познавал её, заставило его замедлиться: изучить каждый дюйм, стараясь уловить, где она вздрагивает, где готова взмолиться, где сорвется на шёпот, произнося его имя. В это мгновение мир сузился до них двоих: он полностью принадлежал ей, а она — ему. Ему. Мысль о том, что она принадлежит ему вспыхнула в темноте яркой искрой в тот самый миг, когда её губы коснулись кожи под его ухом. Это вызвало низкий рык, вырвавшийся из самой глубины его груди. Она излучала обжигающий жар, но всё равно вздрогнула, когда его ладонь скользнула вниз по позвоночнику к бёдрам и сжала упругую плоть ягодиц. Леви отстранился, чтобы взглянуть ей в лицо, и тут же рывком притянул её к себе, с неотвратимостью падающего метеорита. — Леви. Её голос, произносящий его имя, звенел в тишине подобно колокольчикам, непреодолимо маня его к ней. Леви упивался этой чистой страстью, застилающей её взгляд, будто он был единственным глотком воздуха для утопающей. Её щёки заливал густой румянец, а соски отчетливо проступали под тканью одежды. Словно в отместку за его пристальный взгляд, она потянулась к его поясу. Там, где она только что возилась с его плащом, пальцы теперь действовали быстро и решительно: она быстро справилась с застежкой брюк, обхватив одной рукой— обжигающей и мягкой — головку его члена. Он произнёс её имя, почти не отдавая себе отчёта. Это была осечка в их поединке, но, почувствовав этот ритм, он не стал сопротивляться. Леви подтянул её ногу, закидывая себе на бедро, и настойчиво надавил на неё сквозь тонкую ткань шорт для сна. Его догадка подтвердилась — под ними не было ничего. Только её жар и влага, пропитывающая ткань. Её дыхание, опалявшее ухо, сорвалось в тихий, сдавленный стон. Леви выдохнул, не веря своим ощущениям. — Чёрт, отродье. Ты правда этого хочешь. Ты уже такая мокрая. — Заткнись… ах… У неё перехватило дыхание, стоило ему лишь очертить контур её промежности и клитора, но она не остановилась, неумолимо продолжая ласкать его, извлекая из этого трения невыносимое наслаждение. Она сосредоточилась на головке, большим пальцем поглаживая щель на самой верхушке и растирая его смазку, отчего её ладонь становилась липкой. Его зубы нашли мочку её уха, слегка прикусили её, медленно оттягивая... Она судорожно вздохнула, сбиваясь с заданного ритма, и из её горла вырвался тихий стон — смесь досады и обжигающего наслаждения. Словно решив, что медлить больше нельзя, она грубо потянула за край его брюк, опуская их до середины бедра. Леви едва удержался, чтобы не сорвать с неё шорты, желая узнать, насколько сильно она намокла, но тут она скользнула ниже, уходя под одеяло. Крепко обхватив его член обеими ладонями, она наконец высвободила его, и прижалась щекой к... Чёрт. Она ни за что не... Микаса поцеловала впадину его бедра у таза и провела языком по его изгибу... Он застонал, пытаясь вспомнить слова. Ей не нужно заходить так далеко ради их «пробного раза». Лишь двое из его бывших любовников когда-либо решались на подобное, но при виде её милого личика прямо рядом с его членом у него пересохло во рту. \ — Ты когда-нибудь представлял, как я ласкаю тебя языком? — прошептала она, медленно и поглаживая его рукой. Да. — Тц. У тебя грязная голова. Леви вздрогнул, когда её губы прижались к его члену. Если её руки были так хороши, то её язык должен был… Он отчаянно пытался взять себя в руки, но остатки самообладания окончательно улетучились, стоило ей облизать его, продвигаясь к головке, не прекращая при этом уверенных движений ладонью. — Мой рот чист. Я… позаботилась об этом перед тем, как прийти к тебе. Блядь. Она специально подготовилась для этого. В животе на миг кольнуло мимолётное чувство вины — он не заслуживал такой заботы, — но оно тут же утонуло в лихорадочных вспышках воображения. Он представлял, какие ещё места она привела в порядок. Места, где он мог бы попробовать её на вкус, куда мог бы войти своим членом. Леви закрыл глаза, едва удерживаясь от того, чтобы не схватить её, не перевернуть и не сорвать остатки одежды, чтобы наконец вжать её в матрас и войти внутрь её киски сзади, как она сама того жаждала. Черт, он ведет себя как дегенерат. Не дави. Это пробный раз. Он выдохнул, чувствуя, как член подрагивает в её ладони. — Не… то, что я имел в виду, отродье… Что-то мягкое, влажное и теплое обхватило конец его члена, всю набухшую головку. Медленно и восхитительно. Леви резко открыл глаза. Его член у неё во рту — чистый, принадлежащий ей, и всё это для него. Скользкое пламя её языка пронзало электрическими импульсами наслаждения всю его плоть до самого основания. Леви стиснул зубы, когда она втянула его глубже, позволяя своему рту принять его целиком, в то время как язык настойчиво танцевал под самой головкой. Опускаясь ниже, она умело оттягивала крайнюю плоть, обнажая каждый звенящий нерв. — Блядь, — выдохнул он, сосредоточившись на том, чтобы не потерять самообладание, глядя на её припухшие губы, горящие щёки и этот голодный взгляд, оценивающий каждую его реакцию. Она стремилась овладеть им с тем же мастерством, с каким побеждала в их схватках. И ему было невыносимо осознавать, как сильно ей важно, что ему нравится. Это ново. Леви чувствовал, как кто-то внимательно изучает его, и он поддавался этому чувству. Полурык-полустон сорвался из его горла; от пульсирующего в ушах звука собственного удовольствия ему хотелось спрятаться, но Микаса ответила нерешительным, низким стоном, от которого его член напрягся еще сильнее. Матрас сдвинулся, но она не остановилась, продолжая обхватывать губами его головку. Её брови хмурились от желания, бедра покачивались в такт движениям. Леви поймал себя на мысли, что ему нужно видеть её такой как можно чаще. Он заправил прядь волос ей за ухо. — Прикоснись к себе, — сказал он. — Покажи мне, что ты хочешь этого. Её правая рука исчезла между ног, пока она продолжала ласкать его ртом, посылая волны мурашек по всему телу. Глаза её закрылись, ритм сбился, но она не остановилась. Выдохи стали лихорадочными, пропитанными нетерпением. Леви собрал её волосы у макушки, хватаясь за них как за якорь, чтобы не утратить контроль. Он не отрывал от неё взгляда, чувствуя, как бёдра медленно подстраиваются под её ритм. Он не хотел, чтобы она продолжала, но она, видимо, восприняла его слова как вызов. И приняла его. Правильный темп, давление её языка, сосредоточенное на кончике, где сходились все нервы. Пульсация на грани, всё ближе, всё сильнее — нарастающее удовольствие становилось невыносимым. Ему нужно остановиться... Леви резко подался назад, чувствуя боль, когда его член выскользнул из её рта. Её губы блестели от влаги, волосы разметались по подушке после его хватки и фрикций. — Отродье… Если ты… продолжишь, я… — Угроза захлебнулась в его рваном, прерывистом дыхании. — Тебе… не обязательно… — Он осекся, завороженный тем, как рука Микасы продолжала ритмично двигаться между её ног. Она не отстранилась. Напротив, она лишь испытующе заглянула ему в лицо.  — Скажи мне... чтобы я остановилась. И я остановлюсь, — сказала она. Это был вызов. Дерзость. Попробуй меня остановить. Если она продолжит смотреть на него так — с этой беззащитной нежностью и непреклонной решимостью в глазах — его уже ничто не удержит. Но вместо голоса разума в нём заговорил животный инстинкт. — Я ничего не говорил о том, чтобы ты останавливалась. Микаса с жаром обхватила его член губами; её язык, горячий и нежный, как бархат, скользил по коже, а задняя часть горла сжималась каждый раз, когда губы касались основания его ствола. Мышцы Леви то напрягались, то расслаблялись, пока удовольствие множилось. Она продолжала стонать, не прекращая касаться себя, упорно ведя его к пределу. Она не отступала. По её пристальному взгляду было видно, что она привела его сюда не просто так довела его до высшей точки наслаждения — и не позволит победе ускользнуть от неё. Она знала. Хотела, чтобы он… не может быть, она же не хочет… Но он хотел этого. Он хотел, чтобы её рот принял его целиком, хотел, чтобы она не отстранялась, чтобы она прочувствовала его вкус. Сколько бы он ни тер свою кожу, это не смоет эту мысль, не сделает его менее грязным за то, что он желал этого. Эта мысль стала искрой, которую её жар превратил в пепел; язык двигался всё быстрее, доводя его до исступления. Леви выдохнул её имя, наслаждение нарастало, переполняя его, пока он не излился на её прелестный язычок. Он невольно умолял бедрами позволить ему так и замереть в глубине её рта; толчки становились всё ленивее, пока он, обессиленный, медленно спускался с вершины наслаждения. Ужас подкрался к нему, когда он представил отвращение на её лице. Но на её чертах не было ничего, кроме намёка на пресыщенную безмятежность, пока она глотала, а затем тщательно, с терпением слизала с его члена всё до последней капли. Она отпустила его — сияющего и удовлетворённого. Никаких следов. Это тоже ново. Она упёрлась лбом в его бедро, нахмурившись; одна рука всё ещё была зажата между собственных ног. Разочарованный стон вырвался из её горла, а плечо дрожало от напряжения, вызванного всё ещё неутолённой потребностью. Леви одним движением стянул брюки, отбросив их в сторону, затем подхватил её под руку, приподнимая к себе — так, что их лица оказались на одном уровне — и мягко опустил её на подушки. Её рубашка задралась, сбившись на животе, шорты съехали до колен. Он притянул её к себе за талию, прижимая боком к своему торсу. Задирая рубашку достаточно высоко, чтобы увидеть её грудь. Чёрт, она была идеальна. Тот самый размер, та самая форма — словно созданная для его ладоней, для его губ... но всё это подождет еще минуту. — Продолжай, — сказал он. Она послушно возобновила движения, но плотно сжала ноги, закрывая обзор. Голос её дрожал. — Ты уверен, что тебя это… устраивает? Его зубы легко коснулись её шеи — она всхлипнула. Леви прошептал: — Раздвинь для меня ноги. И не останавливайся, пока я не скажу. Дрожа, она раздвинула ноги, извиваясь под ним; её пальцы обводили лоно, в то время как его руки блуждали по её телу. От бёдер к низу живота, по напряжённой, мускулистой талии — вверх, к груди, которая ощущалась такой мягкой в его хватке. Всё это время он запоминал движения, которыми она ласкала свой клитор. Запоминал морщинку между её бровей, пока перекатывал её соски между пальцами, а она лишь стонала, плотно сжав губы, словно пытаясь скрыть, как сильно ей это нравится. Её черты — симметричные и манящие — всё ещё выражали глубокое, почти болезненное разочарование. — Похоже, у тебя проблемы, — произнес он, его правая рука отвела её руку в сторону, укладывая на бедро. — Сосредоточься на том, чтобы держать ноги раздвинутыми. Сам он, не теряя времени, перенял её ритм, повторяя пальцами те же круговые движения. С её губ сорвался прерывистый выдох, и в этом выдохе — его имя. Он тонул в этом моменте вместе с ней, осознавая, что не только он заслуживал право на этот пробный раз. — Твоя…

***

— …очередь, отродье, — пробормотал Леви, прижимаясь губами к её ключице, и, чёрт возьми, она еще никогда не была такой мокрой. Каждый его горячий выдох у самой её шеи, каждое уверенное сжатие груди заставляло её непроизвольно выгибаться навстречу. Давление трёх его пальцев на клиторе идеально повторяло то, что она делала сама. Он наблюдал за ней пристально, не только ради собственного удовольствия, но и чтобы изучить её. Он сказал «да», и его вкус до сих пор ощущался на её губах. Он излился ей на язык, и Микаса упивалась каждым мгновением, глядя, как этот холодный, невозмутимый человек теряет над собой власть. В тот самый миг он прошептал её имя. Но она ждала от этой ночи совсем другого. Изначально она просто хотела помочь ему уснуть. Но если жар и томление внизу живота не утихнет, она захочет большего. — Ты ничего… не говорил... об этом, — выдавила она из себя, цепляясь за него, как за спасательный круг в открытых водах. — Ты должна знать, о чем просишь. Ты доказала, что умеешь обращаться с моим членом. — Она вздрогнула, с силой закусив губу, чтобы сдержать стон, готовый сорваться с губ. Леви понизил голос, дразня: — Но теперь я хочу смотреть, как ты истекаешь влагой, изнемогая по мне. Хочу видеть, как ты будешь дрожать и едва брести по коридору после — и всё это только от моих пальцев. Холод прокатился волной от пальцев ног до самых кончиков пальцев рук; мысль о том, что он действительно способен дать ей то, чего она так жаждала, заставила её мышцы непроизвольно сжаться. Тот факт, что он только что кончил, лишь усилил пульсирующую жажду внизу, разжал тугую пружину её напряжения и сделал её податливой, словно разогретая сталь в руках умелого кузнеца. Но ей не нужны были слова — она жаждала того, что он обещал с таким неистовством. — Тогда докажи, — сказала она. — Я хочу кончить. Так заставь меня... Он сильно прикусил мочку её уха, и она замолкла на полуслове, захлебнувшись вздохом. Вся её дерзость улетучилась, когда он покорно исполнил просьбу — его пальцы скользнули вниз, к её лону, уверенно очерчивая влажные складки и медленно покрываясь их смазкой. Внутри всё переворачивалось от липкого страха, что он сочтёт её возбуждение чем-то отвратительным или грязным. Вместо этого он вздрогнул: — Блядь, Микаса. Ты вся мокрая. Только от этого. Его пальцы снова нащупали клитор. Её влага смягчала трение, делая скольжение почти невесомым, но Леви лишь ускорил темп и усилил нажим. Её лоно судорожно сжималось, изнывая в сладкой пустоте от желания, а его уверенные прикосновения лишь сильнее распаляли. Ещё один сдавленный стон сорвался с её губ. Ощущение было таким, будто тёплый летний дождь усыпал каплями всё её тело, зарождаясь в самой сердцевине — в клиторе. Его бархатный голос обжёг её шею: — Ты такая чувствительная. Никогда бы не подумал. Ты выдерживаешь любой бой, даже не дрогнув. — За-заткнись, — выдохнула она, сбиваясь на прерывистые вздохи. Этот ублюдок безжалостно дразнил её, намеренно растягивая удовольствие, хотя последнее, чего она хотела — это чтобы всё заканчивалось так быстро. Его горячий язык медленно очерчивал внутренний изгиб её груди. — Я… всё ещё не кончила… Он поймал её сосок губами, мягко втянув в рот, и она невольно выгнулась ему навстречу. Микаса сдавленно стонала, пытаясь спрятать лицо за ладонью — она никогда не была такой громкой, такой чувствительной, даже когда ласкала себя сама. — Почти, отродье. Не торопись. На случай, если ты забыла… — Он отвёл её руку от лица и, не отпуская, смотрел на неё сверху вниз. — Ты пришла ко мне сегодня. Ты никогда ничего не просишь, никогда не ждёшь — ты берёшь, ты действуешь. И всё же ты попросила об этом. — Он продолжал выписывать медленные круги вокруг её клитора, от которых по коже рассыпались искры, время от времени глубоко проскальзывая пальцем меж её складочек. — Ты получишь то, что хочешь. Но раз уж ты сейчас выдвигаешь требования, ладно. Скажи мне, чего именно ты хочешь. В деталях. Его рука замерла, и она сглотнула, сверля его взглядом. — Я хочу… твои пальцы. Сейчас. — Где? — Он ждал.  Микаса закусила нижнюю губу, и он приподнял бровь. Мудак. Она придержала язык, радуясь, что в этот момент он не может читать её мысли. Её голос был едва слышен: — В мою… киску. Он раздвинул её складки, прижимая пальцы к самому входу, и на мгновение замер. — Сюда? — Д-да. Леви не двигался. Его глаза сохраняли спокойную, терпеливую твердость, но в бедро ей снова уперлась его возбужденная, налитая плоть. Он будет ждать её конкретных указаний вечно, и она это знала. Упрямый ублюдок. Она сглотнула, когда он встретился с ней взглядом. Ужас перед той частью себя, которую она ещё не знала, сдавил горло: ей нравилась эта медленная, мучительная игра в «шаг вперёд — шаг назад», эти приказы ждать. Нравилось выполнять его требования, танцевать с ним вот так. Каждую секунду, когда он касался её и отстранялся, её кожа загоралась новыми, нарастающими ощущениями. Скоро удовольствие станет неизбежным, а не чем-то, за что нужно бороться. Он выдохнул, стиснув зубы, его взгляд был полон неприкрытого вожделения, и она впервые видела в нём такую явную вспышку нетерпения. Гордость снова охватила её — она довела его до такого состояния. Микаса хотела, чтобы всё повторилось с той же страстью и накалом. — Может, остановимся? — спрокил он, и его губы коснулись её запястья. Её влагалище пульсировало, буквально умоляя. — Нет. Я... я хочу, чтобы ты... трахал меня пальцами, пока я не кончу, — После короткой, паузы она жалобно добавила: — Пожалуйста. Она растворилась в ощущениях, когда два пальца, до этого лишь дразнившие её, проникли внутрь, погружаясь на две фаланги. Это была лишь малая толика того, чего она жаждала, но ощущение оказалось настолько всепоглощающим, что она судорожно вздохнула, будто её окунули в ледяную воду. Её пробрала дрожь, и она уткнулась лицом в его грудь, пряча выступивший на щеках румянец. — Хорошо. Неужели было так сложно? — спросил он. От его похвалы она плотнее сжалась вокруг его пальцев, пока он настойчиво вгонял их внутрь и вытаскивал обратно. Это трение, казавшееся золотом, превратилось в расплавленный металл, когда он загнул пальцы вверх, касаясь... Чёрт возьми. Ей потребовался год, чтобы понять, какое сильное удовольствие она может испытывать от прикосновений к себе. В нескольких сантиметрах внутри, вдоль верхней стенки влагалища, была та самая чувствительная точка. Ублюдок. Конечно, он нашёл её без труда. Он продолжал сильнее давить на неё. Микаса таяла, чувствуя, как по её телу, разливаются раскалённые волны наслаждения — Блядь… Леви… — Она прикрыла рот ладонью, словно его имя — секрет, который она раскрыла. Он вознаградил её: третий палец присоединился к первым двум, растягивая её обжигающе-влажные стенки. Его свободная рука легла на затылок — невесомо-легко, совсем непохоже на твердость, с которой его член, идеальный и налитый, упирался в её бедро. Но когда она потянулась к нему, его пальцы резко покинули её лоно, оставляя пустой. Леви перехватил её запястья. — Я сказал, твоя очередь, идиотка, — прошептал он, сверля её взглядом. Он скрестил её запястья у неё на груди. Его член пульсировал, но он лишь добавил: — Держи руки при себе. Понятно? Она стиснула зубы. — Поняла. Она ожидала очередного упрека, очередного требования. Но в тот самый миг, когда он наклонился и втянул губами мочку её уха, его пальцы без предупреждения возобновили давление, врываясь в неё вновь. Её веки затрепетали, по телу разлился жар, стремительно разгораясь в пожар. Темп стал быстрее, жёстче... Это был триумф, это слаще любой победы. Концентрированный отзвук пронизывал каждую клеточку её тела. Она застонала — низко, по-звериному. — Вот так, — выдохнул он, хваля. Его свободная рука перехватила её запястье и направила ладонь к промежности. — Прикоснись к клитору ради меня. И не останавливайся, пока не кончишь. Микаса подчинилась безропотно, податливая его воле и похвале. Приближающиеся всё ближе волны, сводящие с ума, неумолимо поднимались к пику. Он надавил на ту точку внутри, снова наполняя её до краев — это было восхитительно. Его запах окружил её. Бёдра дрожали, мокрые от желания, открытые для него, приглашающие. Она молила всем телом. Это было единственное, что её было нужно сейчас: позволить ему вылепить себя заново, позволить ответственности, ярости и страхам растаять без следа. Она нуждалась в нём так глубоко, что облегчение жгучей влагой собиралось в глазах. Микаса до скрежета стиснула зубы. Она хотела потерять контроль. Была так близка к тому, чтобы освободиться от всего — и в этой комнате, и за её пределами. Но утратить контроль означало потерять себя. Мысль о столкновении с пустотой внутри неё обдала кости холодком ужаса, сердце пропустило удар. Пальцы хаотично, исступленно скользили по клитору, но страх сковывал разрядку, не давая ей освободиться. — Чёрт. Леви, я… чёрт, я… — Отпусти себя, отродье. Для этого ты пришла ко мне. Он ни на миг не сбивался с ритма внутри неё, но второй рукой заправил прядь волос ей за ухо. Она взглянула на него снизу вверх. Её лицо пылало от осознания правды: его прикосновения всегда возвращали её обратно, раз за разом, согревая теплом. Его мускулы разжигали огонь в её сердце, а не обжигали его. Даже доводя клитор до саднящей чувствительности, она всё ещё ускользала от волны разрядки. Он готов был утопить её в экстазе, утянуть на самое дно, в бездну. — Чёрт возьми, — выплюнула она, зажмурившись от разочарования. — Я… я не могу… я… Боюсь. Раствориться в тебе без остатка.  Но разве не для этого она здесь, в его постели? Чтобы найти тот единственный прилив, который укроет её своими волнами. — Ты можешь. Я знаю, что ты близка к этому, — сказал он. Его ладонь прижалась к её затылку, поддерживая её. — Давай. Докажи, что ты доверяешь мне в этом. Потеряй контроль. Отпусти себя. Она покачала головой — не потому, что не хотела. Потому что у неё больше не было выбора. Свечение, зародившееся в нервных окончаниях, началось с пальцев ног и поползло вверх, подбираясь к средоточию. Его пальцы были влажными от неё, его голос звучал внутри неё. — Микаса. Ты в безопасности. Скажи, что тебе нужно. Её страх ослаб, когда она посмотрела ему в глаза; он растворялся в ней так же, как она в нём — жадно и страстно. Отчаянное желание ощутить каждый сантиметр его кожи, знать, что он выслушает, и довериться ему вылилось в слова: — Леви… потяни меня за… за волосы… пожалуйста, я так близка… Он запустил пальцы в её волосы и потянул — резкое покалывание в коже головы стало тем самым якорем, который удерживал её в здесь. В безопасности. Её клитор тонул в жаркой глубине лона, растворяясь без остатка. Микаса не вошла в оргазм осторожно, как на мелководье, — она с головой нырнула в опасную, буйную пучину, и он обрушился на неё шквалом. — Прямо… прямо здесь, Леви, не останавливайся, прошу… — потребность ощутить его всей кожей, пока клитор болезненно пульсировал от возбуждения, стала невыносимой. Она крепко прижалась к нему, притягивая его лицо к своей ключице. Его губы касались её там, скользили к шее, к линии подбородка, к чувствительному месту под ухом. — Вот так, Микаса, я рядом, ты со мной. Давай, умница, продолжай. Она кончила — безмолвно, трепещуще, сжимаясь где-то в самой глубине, — а оргазм разливался по венам золотом, лёгким, как воздух, и тяжёлым, как ливень, пока она не стала самой бессловесной негой. Микаса дышала сквозь покалывающие отголоски, пока вздымающаяся грудь снова не вернула её в сознание. Его дыхание вторило её, пропитанное адреналином. Он отстранился, но эхо оргазма всё ещё пульсировало в ней. Он заправил ей прядь волос за ухо, и от этой неожиданной нежности её лицо снова залило жаром. Напряжение в груди ушло — пока что. Сила оргазма покалывала в носовых пазухах. Она с силой прикусила язык. Из этого действительно может что-то получиться. — Эй. Ты в порядке? Она сделала вдох — дрожащий, прерывистый звук — и с облегчением выдохнула. Микаса медленно повернулась к нему. — Я… да. Всё хорошо. — Думаю, меня это не должно удивлять. Мог бы и догадаться. Вечно в волосы вцеплялась во время спарринга, — пробормотал он. Её первый порыв — ударить его — отпал, едва пряди его волос коснулись её щек. От него приятно пахло. Микаса чувствовала себя тяжелой, словно налитой свинцом, но в ней больше не было ни пустоты, ни бездны. Не раздумывая, она обняла его, крепко вцепившись. Уши Леви моментально залил густой румянец. Эти объятия явно были для него в новинку, но слов не хватало. Она осторожно гладила короткие волосы на его затылке, и его руки, опустились на её талию. Через мгновение она почувствовала, как её собственное лицо запылало от его прикосновений, и осознание того, что она держит его. — Ты… много болтаешь, — сказала она, стараясь скрыть трепет в животе при мысли о его разговорах и как ей на самом деле нравилось это. — Тц. А ты слишком много огрызаешься. Она прильнула к его тёплому телу, ощущая, как внутри всё ещё танцуют светлячки — мягкие, пульсирующие отголоски недавнего оргазма. — Ты… в порядке? — спросила она. — Не могу сказать, что теперь предпочту спарринг тому, на что способен твой прелестный язычок, — пробормотал он, словно озвучивал раздражающий факт, с которым ему теперь придётся жить. Микаса промолчала. Слово «прелестный» заставило её сердце биться до глупого быстро. Она сглотнула. — Устал? — Все в порядке, отродье. Просто… мне нужна минутка. Тишина. Её сердце колотилось у его груди, и росла тревога, что он вот-вот заснёт. Она вгляделась в его лицо: веки прикрыты лишь наполовину, он выглядел измотанным. Она поправила рубашку, прикрывая талию, и достала из-под одеяла шорты. Она не помнила, как их сняла. Это значило, что она по-настоящему расслабилась, на мгновение потеряв себя. И всё же бездны нет. А он, скорее всего, скоро уснёт. Ей нужно уйти, чтобы выполнить его условие. Из этого действительно может что-то получиться. В груди зародилась робкая надежда. Она высвободилась из-под его руки и встала, сжимая в руках шорты. На мгновение ей показалось, что Леви уснул, но потом он заговорил, лениво цедя слова: — Эй. Ты вся грязная. Прими душ, прежде чем уйдёшь, — пробормотал он невинным тоном. Он лежал, расслабленный и обессиленный, обнажённый под одеялом. Она поджала губы, глядя на него. Часть её хотела остаться, увидеть, как он спит — интересно, храпит ли он? Он выглядел измождённым. — Я могу воспользоваться своим душем. Пауза. — Точно. Чёрт, ты меня вырубила. Леви выдохнул и сел, глаза открыты, волосы всклокочены. Он встал, полностью проснувшись, но взгляд его был устремлен куда-то вдаль. Он выхватил её шорты из её рук и опустился перед ней на колено, держа их, чтобы она могла в них шагнуть. Микаса просунула ноги, и он натянул ткань до её талии, поправляя её, пока та не села ровно. — Мы ещё поговорим об этом. После твоей миссии, — напомнил он. Как будто она могла забыть об этом. Микаса коротко кивнула, мягко подталкивая его назад. Его колени коснулись края матраса, и он послушно опустился на него. — Ложись. Спи. Он вздохнул, но не сопротивлялся, когда она укрыла его одеялом. — Вот. Облегчение переполняло её, когда она вышла в коридор. Леви даже не шелохнулся. Она тихо произнесла: — Спокойной ночи. И... спасибо. Под струями душа её слёзы смешивались с водой, переливаясь в тихую, неверящую эйфорию. Она обрела свободу. Она больше не злилась и не чувствовала потребности сбежать. Её друзья спали в своих кроватях, в безопасности. Её со-капитан, должно быть, уснул ещё до того, как она закрыла дверь. Она была обессилена, но внутри всё сияло от странного, почти пугающего счастья. Вымывшись, она провалилась в глубокий сон под стук дождя в окно.

***

Дверь в его комнату с щелчком захлопнулась. Леви открыл глаза; разум всё ещё плыл, находясь за океаном, далеко от тела. Он уставился на закрытую створку. Микаса только что ушла? Или вернулась, чтобы проверить, как он? Или это было лишь эхо в памяти, и он снова погрузился в фантазии? Леви ущипнул себя и поморщился, но тело не реагировало. Он вдохнул аромат, оставшийся на одеяле — цветочный, но в то же время сладкий от её возбуждения. Это не сон. Мысль привела его в чувство, заставила подняться, чтобы ополоснуться и натянуть брюки. Он проверил матрас — слишком мягкий, чёрт возьми, — прежде чем кое-как дотащиться до стула. Спинка впилась в спину — идеальное место для сна. Он скрестил руки на груди, и пелена блаженной тьмы застелила его взор. Он чувствовал глубину этого спокойствия по тяжести в веках. — Следовало бы… поблагодарить тебя… Он засыпал, и уже не мог вспомнить, с кем говорил так тихо.